Вещи и их люди. Послесловие к книге Евгения Бабушкина «Библия бедных»

Кто?  

На митинги  Евгений ходит с плакатом «Я не хочу жить зря!». То есть политически он схватывает главное, оставляя детали профессиональным активистам, своим товарищам по левому  движению.

К тому же его обязывает фамилия. Этот Бабушкин помнит про того Бабушкина, революционера-искровца, который агитировал на Стеклянном заводе сто лет назад и мечтал о «превращении заурядного числительного человека в человека-социалиста».  Тот Бабушкин понимал, что в момент сдвига основ многое на стеклянном заводе может разбиться,  салютно лопнуть вдребезги или просто опасно и некрасиво треснуть, но с другой стороны, он знал, что предстоит весь человеческий мир сделать единой фабрикой, прозрачной для своих работников. Помнить о таких вещах означает сохранять верность великим Событиям.

«Быть левым для меня это как высылать деньги маме» — признается Евгений.

Творчество есть превращение себя в передатчик и ловля сил, которые будут через тебя говорить. Твоим неповторимым голосом.  Акт литературного творчества подразумевает акт политического сопротивления. Ты рассказываешь всем о том, как ты устроен, и тем самым ты занимаешь место в политических шахматах.

Равенство опыта всех, без исключения, людей, по Бабушкину, состоит в том, что они регулярно  переживают себя как жертвы системы. Он знает одну древнюю тайну – победить и спасти всех должен тот, кто принесет самую большую жертву.

Непобедимая и неубиваемая нежность жизни, как вечное обещание гуманистического коммунизма даже в самом корявом углу этого неуютного мира. Реальность это постепенно гаснущий свет, но человек это трогательное возражение этому. Впрочем, не всякий человек, но трудящийся. На земле сейчас три с половиной миллиарда пролетариев.

Лиризм отверженных и обреченных жертв капиталистического спектакля  – кто чувствует это, тот становится левым.  Как и всякий обнадеживающий писатель, Евгений умеет быть уязвимым, но именно так, чтобы мы испытали приятный укол солидарности и поверили в себя, а заодно и в Бабушкина. Он умеет переживать чужую боль и говорить об этом без обличительной пошлости и рваного воротника. Он пишет документы обвинения и надежды, соблюдая интуитивно найденную пропорцию между ними.

Пронзительно тает снег в твоем протестно сжатом кулаке. Никому не видимый снеговичок, исчезающая скульптура внутренней истерики и личный слепок персонального отчаяния, скрытого внутри коллективной надежды.  Белый флаг бессилия становится красным флагом восстания, впитав лужу уличной крови.

Писатель интересуется  производством и не боится его.  Оно почти в каждом его тексте — цеха со свинцовым воздухом или бриллиантовой пылью, картофельное поле на месте взлетной полосы, уличная торговля и самодеятельная реклама.

Дружок и три кота, зарытые в огороде, становятся морковкой и луком. Производство и обмен создали человека.  Два главных процесса, воспроизводящих нашу реальность, это кодирование и раскодирование. Красивая сложность отношений этих двух пар состоит в том, что любая составляющая из одной пары может быть уподоблена любой составляющей из другой пары. Таким способом двойного уподобления и является, собственно, наш язык, но вы читаете предисловие к первой книге талантливого  прозаика, а не трактат по альтуссерианской диалектике, так что вернемся к Бабушкину, отметив только, что если производство и обмен понимаются через политэкономию, кодировка и расшифровка нагляднее всего  заявляют себя в искусстве.

Валялся винт. Ёмкий минимализм описаний  и обязательная отвлеченность лунатика, помогающая прочесть код, дешифровать личный опыт и зашифровать опыт социальный, общий, политический.

Он понимает важность нормы потребления алюминия на душу населения. В советское время эта норма заметно отставала от европейской, а сейчас и вовсе упала вдвое в сравнении с советским уровнем. Из этой динамики можно вывести очень много знаний о нашей жизни, если не вообще все. Первым же в русской литературе важность алюминия зарегистрировал Чернышевский.

Исторический материализм, как его  понимали в «Бюро сюрреалистов». Периферийный капитализм как игра, в которой проиграли все. Экономика желаний и фетишистский характер товара. Евгений пропускает через себя всё это, балетно балансируя между точной записью сна, притчей и физиологическим очерком.

 

Театр освобождения

Женя скорее петербургский человек, но живёт в Москве. Его сосед, быстро поняв, что в эту квартиру приехал Питер,  начал лазать к Бабушкину по балкону, экономя на «Сапсане». Когда сосед перелезал, у них сразу начинался театр. Потому что Женя ещё и театральный человек,  более всего он  любит сочинять драмы для чтения. Его захватывает сама драматургия превращения воспоминания в текст.

Отсюда эксцентрика революционного кабаре «Кипарис», отсылающая к  рисункам Дикса и  Гросса.  Главный сценический конфликт всегда между тем, что есть и тем, что может быть.

Возникновение нужной синхронности между событием на сцене и твоей, уже готовой взорваться, жизнью. Исполнить роль, чтобы совершиться. Театр – вид неправды, позволяющий представить особую и самую важную истину. Литература встает вровень с картинками для нищих и неграмотных, став театром. Драматургия власти, уклонения и сопротивления.  И, наконец, революционная драматургия социального искупления. Старомодная, как и всё модернистское.

Диалектический театр как возможность взглянуть на «общество спектакля» снаружи, находясь при этом внутри. Театр, который делает зрителя действующим лицом общей судьбы. Такой театр демонстрирует предел своих возможностей, за которым начинается непредсказуемое коллективное действие.

Диалектика текст/действие. Слова, которые описывают то, что есть, против слов, приводящих нас в действие. Театр, как и революция, существует только в однократном действии и никогда не повторяется. Освободительное кабаре делает актерами всех желающих. Освобождение не может быть персональным удовольствием.  В таком театре мы видим: любая ситуация может быть расколота изнутри, как яйцо. Любая ситуация может стать революционной.

Спектакль и есть политическая граница между текстом (сказкой) и прямым действием (восстанием). Спектакль капитализма, отражаясь на театральной сцене, выводит людей на улицы. В массовом поиске справедливости, лежащей за пределами судебных решений.

Жизнь перестает быть репетицией того, что никогда не случится. Материал  жизни перестает быть товаром, активом, средством увеличения нормы прибыли. Люди забирают обратно свою способность к историческому действию, напрасно делегированную звездам и иконам. Восстание превращает личную слабость в коллективную силу. Учреждающее событие происходит там, где мы вполне осознали коррумпированность своей речи. Театр – действенное средство для этого.

Особое время, когда язык ненадолго становится непосредственным средством производства новых исторических событий и отношений между нами. Тех событий, которым потом долго будут хранить верность и тех отношений, которые потом долго будут искажать и добросовестно забывать.

Историческая необходимость это оружие, а случай это курок. Учреждающее событие громыхает прикладом в дверь  твоей частной жизни и  начинается день, когда никто не узнает себя на прежних своих портретах и фотографиях.

Переход от маскировочной театральности к сопротивлению и режиссуре своей жизни. Приведение истории в действие с помощью слов, исполненных на сцене. Особый вид скопления людей, которые собрались не для того, чтобы поддержать  существующий порядок, но чтобы уронить его. Отмена гегемонии «вечного» сценария. Театр как мобилизующая ложь, позволяющая покончить с повседневностью.

Но давайте сменим тон. Сейчас не 1917 год. Городская герилья ростовых кукол, придуманная Бабушкиным, происходит на сцене, а сцена утоплена в материнском молоке бумажных и электронных страниц. Кабаре «Кипарис» есть тренажёр умозрительной классовой драмы.

«Я не понимаю театр» – говорит  Л – «врут, поют, руками машут». Л  думает, что живет ПОСЛЕ революции, а не ДО и потому театр ему не нужен. У Л ледяная и прозрачная голова.

Л читает пустые листы, в которых утонуло его будущее и перспективы международной революции. Л пытается увидеть будущее, то есть нас, на экранах белых листов.

 

Текст и тело

Утрированные портреты, в которых предписанная рынком или государством роль сталкивается с упрямой альтернативой, сидящей в человеке, превращающей человека в тихо, но  неустанно тикающую бомбу.  В многозначительно иероглифически надтреснутое стеклянное яйцо. В рассказах Бабушкина много неполных, незаконченных, недостроенных тел. Тела как ломаная мебель в обстановке капитализма. Мебель, по которой бегут  биржевым курсом декоративные трещины отчуждения.

Сама идея частной собственности отсылает нас к неполному телу, проклятому куску, изъятой части, вынутому сердцу. Частная собственность как  следствие отчужденного труда, внешнего отношения каждого к самому себе, расколотости мира, которая на сцене выглядит как расколотость тела.

Секвестирование и сокращение тел, изъятие руки или ноги, конфискация отдельных органов,  взимание лишних пальцев, которых ты больше не можешь себе позволить. Мир тел как система долгов и налогов.

Текст как публичное разделение понятого и не понятого. Как сама тривиальность этой границы. Тело теряет части, пролезая в текст господствующей идеологии, которая всегда есть идеология господ. Внутривенное знамя выплескивается на свободу, напоминая о соленых истоках нашей биологической эволюции.

Кроме прочего восстание есть танцевальный демонтаж тел.  Никто больше не может содержаться в себе целиком, границы поплыли и каждый отправляется на поиски своей недостающей (отрезанной, присвоенной, украденной, запертой в чьем-то сейфе) части, которой у него никогда не было, но без которой он больше не может считать себя собой.

Налог – эллипсис — ампутация. Капитал – слово — тело. Текст как памятный шрам, ритуальный порез, смотровая щель. С помощью этих шрамов современность отчаянно отрицает замкнутость вечно неизменного. Пальцы неверующего погружаются в библейское тело и нажимают там курок.

 

Репортер

Когда ни хватишься – нет Бабушкина! Он всегда уехал, потому что репортер. Идёт пешком через Европу с сирийскими беженцами, наблюдает за честностью выборов в США, ночует в церкви на киевском майдане, показывает обе ладони цыганам, берет интервью у  новоросских  командиров.

Внимателен к классовой  эмблематике. Ему известен особый оттенок на коже загоревших в аду.

Нелегальный мигрант как наиболее общая метафора человеческого удела в мире.

Театр и литература демонстрируют силы ментальной  гегемонии элит и сопротивление им, политика и война используют эти силы.

Любимая ситуация Бабушкина-документалиста это когда народный человек вдруг выделится прямо из пейзажа и туманно объясняет автору  про свой хитрый промысел, предлагая  войти во все обстоятельства и разделить грядущий успех. Сказав своё, народный человек обратно сольётся с пейзажем, вновь убедившись, что интеллигент есть наблюдатель, а не подельник.

Драматичное напряжение между моралью и политической экономией дает лирический объем его репортажам.

А в исторических очерках  он любит переводить свидетельства работников плантаций, превращенных в живые орудия, живых мишеней правых террористов и других лиц, оплавленных господством. Все мы нуждаемся в переводе таких свидетельств как в полезных зеркалах.

 

Немой хлеб

«Библия пауперов»  – название потенциального фильма Пазолини или пьесы Брехта.

Когда-то так назывались книги для неграмотных. Эти картинки делали театрализованную социальную механику сакральной и устойчивой. Но в моменты восстаний их смысл выворачивался наизнанку и всё тот же христианский комикс превращался в страстную пропаганду сопротивления миру, не достойному Книги,  отклонившемуся от своего библейского образца.

Волшебная диалектика превращала мрамор дворцов в хлеб голодных. Ведь нищие составлены из лежалого хлеба, который так и не был куплен. Вот формула обыденной жизни: «бывает, пирожок попадает в тебя, бывает – ты в пирожок».

 

 Саранг-Деноминация

В Москве за ним присматривает кошка Кассиопея Мобиевна Саранг-Деноминация, которую нельзя не упомянуть, потому что я хочу оставить её в истории литературы. С этой кошкой Бабушкин часто говорит о марксизме, рыночной экономике, классовом анализе и сексуальной революции, пока она не встает и не уходит, давая понять, что пора бы уже и переходить от слов к делу или хотя бы к письму.

Тогда Женя берет гитару и поёт ей вслед. Из советских кинофильмов – частушки – русский рок. Некогда это был его заработок. Он пел в подземном питерском переходе под Проспектом Ветеранов.

Главное, чтобы кошка поняла, что r > g, что в переводе с языка политэкономии значит: мы всегда будем хотеть того, что у нас украли и мы всегда будем красть то, чего хотят другие.

Увидеть мир смешным, сентиментальным или беспросветно катастрофичным, значит принять его. Смотреть на мир глазами Бабушкина, значит испытывать надежду,  отрицать господствующее отчуждение,  обнажать происходящее и ещё не законченное, вместо того, чтобы вовремя приходить к заранее известному выводу.

Его интригует непристойность системы и невыносимость её фарисейской морали.

Невыносима не сама война, но мир, который требует войн, чтобы воспроизводится. Невыносимо не само насилие, но мир, в котором для насилия есть системные причины. Невыносима не сама частная собственность, но мир, в котором частная собственность является основным гарантом допуска к коллективно созданным ресурсам и возможностям, превращая экономическое неравенство в политическое, а политическое в образовательное и вкусовое. Единственное, что примиряет с таким невыносимым миром – возможность его радикальной переработки и отождествление себя с агентами такой трансформации.

Новостью является не сам этот мир, построенный на экономическом воровстве, политическом насилии и глянцевой лжи. Подлинной новостью является наше нежелание мириться с таким миром.

Талант это способность делать главные противоречия видимыми и нестерпимыми. Невыносимость реальности –  не просто литературная легализация невроза, но и важнейшее достижение гуманистической мысли  нескольких поколений левых писателей.

Перепрыгивание границы между «своим» и «чужим» есть в любом художественном опыте и политическом акте.

Литература это способ смотреть на вещи. На вещи и их людей. Схватывать и отпечатывать отношения между вещами и их людьми.

Знание о том, что власть не бывает абсолютной. Видение того, что нельзя присвоить – бесклассового горизонта, открывающего добровольно выбранные причины наших сегодняшних действий, лежащие не в прошлом, а в будущем.

Пока мы двигаемся прочь от этого горизонта, между нами и искусством будет стоять невидимая, но и непробиваемая стена. И пока это так, эта стена  будет оставаться главным объектом всякого искусства.

Это важно для любого владельца кошки, как бы её ни звали.

Если мы остаемся просто читателями книг, значит мы не поняли ни одной прочитанной нами книги.

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s