Чингизид

Саша

Зачем он, Саша, вообще пришел сюда, в генеалогическое бюро?

А если не найдут ничего? Не знают же они всё?

Некоторое доверие вызвало то, что к ним по пропускам. Через охранника, подписывающего «вход» и «выход» с точным указанием минуты-часа. Сначала звонить снизу, из подъезда, точнее — сверху, к ним на лифте, в подземелье. Должно быть, здесь был когда-то большой советский издательский комплекс, на грузовом железном лифте опускали в цеха бумагу: тяжелые белые увальни.

Буквально – подумал Саша – разведчики семейных корней и должны сидеть ниже асфальта, под грунтом, в этом вот тусклом гулком коридоре арендовать дверь. Как после атомной войны тут. Не заперта. Ему обрадовались две женщины, «тортилла» и «сова», жившие без окон, в папках, сейфах, алфавитно помеченных стальных шкафчиках. Гладко-черная кошка, спящая на столе, у пластикового чайника, не шевельнулась. Сказали, поздно приехал, договаривались ведь на шестнадцать. Петр Сергеевич сегодня не вернется уже. Но это все равно. Оставьте данные. Главная работа делается не здесь. И не сегодня. А в офисе. Звонить через неделю туда. Саша послушно вынул паспорт. Вытаращенная, с крючковатым носом и болтавшимися на груди очками, сова ушла переписывать данные за шкаф, а тортилла, раздутая и благостная, почти бабуля, прогнав кошку и, придвинув гостю конфеты, спросила, что ему самому известно? Чашки у них были синие, с золотыми знаками зодиака.

Русский

Известно, что до революции дворяне. Бабушка в библиотеке при советской власти. Писала в анкетах, что дворянство недавнее, выслуженное, ну, как у отца Ленина. Но ведь тогда по-другому то писать не следовало, тем более муж из красных. А теперь не спросишь. Лежит бабушка на митинском кладбище, точнее, висит в стене над землею пепел. Сама заперта в ящичек, вроде тех своих, библиотечных. Они и дома у неё были. Выдавала внукам книгу лишь по возвращении прежней, вносила в формуляр. Это так сильно впечатляло мальчиков. Младший брат открыл пару лет назад небольшую книжную лавку. Правда, Саша туда ездить не любит. Брата любит, а его магазин — нет. Набрал Паша в работники каких-то жидков, студентов, образованцев. Сидят, хохочут, шутят про инцест. Сегодня они у Паши подрабатывают, умно шушукаются, а завтра, глядишь, кто аналитик, кто модный обозреватель, крайний случай – художник с заграничной харизмой. Тут бы они наверняка, вежливо поправили, насчет харизмы: не бывает заграничной. Порхают порхатые по миру, словно бесплотные. А Саша так и будет раз в три дня мороженную утку в Петелино закупать и нелегальных молдован своих на коптильне «дрючить», чтоб «не пинали».

Жидков Саша не любил за их тлетворную обходительность. Вот так вот поправлять тебя, улыбаясь и делая пассы руками, будто ты псих опасный и главное для них тебя не расстроить. Ну и за то, что умеют втихомолку себе все организовывать. Невзначай как бы. Будто бы вещи, дела, люди не весят ничего и нарисованы в воздухе. Сегодня на арбатском тротуаре сидят, на гитарах играют, идешь, думаешь: подать – не подать. Завтра у них офис где-нибудь тут же, в кривом окуджавовском закоулочке, и ходишь к ним на поклон, а они смотрят в тебя, будто помнят, как ты не подал – насмешливо и немилосердно. А завтра опять на тротуаре у «Бубликов» комедию ломают. Или такие же. Оборотни. Легко у них все. Бесила эта приторная, притворная легкость, всегда быть «кто хочу», не придавать себе как бы значения, скрывать иерархию. И в институте, где они зачеты сдавали с таким видом, будто завтра навсегда уезжают и последний день, вообще, говорят на этом языке. И когда он начинал дела, гонял машины сюда из Бундеса, а они, в берлинском кафе, удивлялись, как это он не знает, что напротив жил Дэвид Боуи? Недавно съехал … И потом, когда имел две точки в Луже с турецким шмотьем, завел семью, покрестился, а они, узнав, насмешливо рекламировали ему Индию, звали к каким-то ашрамам. И до сих пор, когда у него, сразу за кольцевой, в одном месте коптится утка, по другому адресу пакуется творог, ишачат молдоване без регистрации, и Саша богоизбранных почти не видит, если не считать телевизора, журналов, а живьем только у Паши в «Трикстере».

Нет, друзья – про себя полемизировал Саша, бородато им в магазине брата улыбаясь – вы можете пупы и срамные места прокалывать, скоблить морды, носить на майках наркотскую пакость, бензинные пятна, свои мейлы, жонглировать гражданствами, резвиться в интернете, мутить воду, где вам нравится, рубли поменять на доллары, доллары на шейкели, капитализм на социализм, и потом обратно, отчего все равно выиграет еврейский банк, одного вы не можете – быть мной.

Кем, мной? Саша подразумевал: богобоязненным, чтущим, какой он ни есть, отечественный закон, пока бог его не отменит, православным человеком, который по воскресеньям ходит к бабушке, заказывает молебны, содержит жену, двоих детей. Которому достается все честным потом и трудом, «пердячим паром», как говорят в народе, а не вибрацией языка, не стучанием по волшебным клавишам и не протекцией вездесущей диаспоры. Свободный от дел, Саша беседует в Свято-Тихоновском институте с отцом Георгием о жидовской ереси, злокачественном иэнэне, пророчествах старцев. Жертвует на новую крестильню. Бывает, едва не плачет на службе, когда пора идти к кресту. В книге «Добротолюбие» нашел предупреждение: в последние времена бесы открыто поселятся в домах несчастных и будут это ящики с рожками. Телевизор теперь старается не смотреть.

Кем, мной? Русским, наконец. За которым вся та история, из учебника. В «Трикстере» Саша купил переизданную, гимназистскую «Историю» Иловайского, по которой учились предки, детям своим и себе на сон грядущий читал. Там, правда, ни разу не упоминались Гленищевы.

Кот-кобель

Кошка очнулась на столе у генеологов, в подземелье. Прогнулась, покачалась на прямых лапах, и, оказавшись котом, прыгнула вверх, на тумбочку, к разлапистому мясистому цветку в стальном ящике. Пока тортилла и сова обсуждали недавнего посетителя, кот, обо всех забыв, начал гладиться об растение животом, ритмично жмуриться и грозно мурчать.

— Смотри-ка, кот-то наш – говорит тортилле сова – Митька-то, кот-то наш, вот так кот!

Обе снисходительно смеются, показывая друг другу зубы и глядя на кота, насилующего растение. Задранный черный хвост истерично дергается. Стальной ящик с землей громко прыгает в тарелке с каждой новой похотливой атакой животного.

— Кот-кобель – сквозь смех повторяет тортилла. Так она расслышала последнюю фразу совы, хотя та ничего подобного не произносила.

— Кот-кобель – смеется сова находчивому имени.

— Хорошо, что не кактус – говорит тортилла, закрывая рот.

— Да – вторит сова, глотая веселые судороги.

Кот-кобель их не видит. Обнял плотный куст, запустил туда передние лапы. Когтит перекошенную сочнозеленую плоть, похожую на верхушку зарытого в ящик гигантского ананаса. Задними стервец пружинит, рыхлит грунт и дергается, как от тока, так, что вот-вот опрокинет ящик из-под ультрафиолетовой лампы.

Наблюдая совокупление фауны с флорой, сова думает: «Во ебёт!», а тортилла воображает зеленых неподвижных котят, растущих из сладкого ананасного корня в ящике. Они должны быть бледно-огуречной масти. Еще она думает: а не пахнет ли цветок чем-то таким? Кажется, он из Мексики, может кот-то и не при чем. Может в Мексике нынче у этих цветов половой период, самый размножаться сезон?

Трикстер

Выяснить. За этим Саша и принес паспорт генеологам. Не волновался так даже, когда документы в институт подавал. И теперь вот приехал к брату. На витрине разлегся новый альбом с «эллинскими» комиксами про геев. Саша понятливо хмыкнул, вошел, спросил Павла. Пока за братом ходили, вынужденно подслушивал дегенеративную речь образованцев-продавцов:

— И в процессе секса они делаются абсолютно прозрачными, сначала просвечивает сердце, ну в таком как бы розовом мареве бьется, в компоте плавает, или как водоросли, а дальше все остальное.

— Совсем прозрачные, пока трахаются?

— В итоге просто невидимые, как стекло в воде

— То есть, когда они кончают, их для нас как бы уже и нет, мы можем только предполагать их тут, как мы предполагаем свои и чужие души …

Говорящие: она, узкие очки без оправы, верхняя пушистая губа оттопырена, спутанный темный хвост за спиной, он – по-бабьи пухлый, с крашеным хохолком, похож на подушку с торчащими из шва перьями, через слово подфыркивает, сальный опёздл со сдавленно-сиплым голосом. Сидят за кассой, под «смешным» плакатом Родченко: «готов сосать до старых лет!». Саша не помнил точно, но, кажется, оба — Еврейский Университет.

Паша

Брат позвал из зала в свою каморку, разинул холодильник. «Может, по пиву?».

— Брось ты это, Саня – сказал он через десять минут, вытирая с бороды пену – считай себя, кем хочешь, там ведь за деньги тебе любую маляву справят эти мичуринцы семейных крон.

— Я не хочу «кем хочешь» — весело признался Саша – мне поточнее знать надо, тебе чего, вовсе не интересно? Никогда не поверю …

— Сколько ты им дал?

Саша назвал сумму, из скромности сбросив треть.

— Нормально – присвистнул Паша – в кабаке нормально посидеть можно.

— Посидим, найдется – подмигнул Саша

— Но за такие деньги ни рюриковичем, ни олеговичем каким-нибудь, тебе, Саня, прости, не стать, и не надейся, найдут попроще что.

Потом еще ходили за винцом. Был громкий разговор об исламе, который завтра нас всех тут, тепленьких, с беспечным таким Пашей, обрежет на хрен, и про Магомета, который был, бля, воин и купец. Про империю, которая всех на континенте держала, не давала гоношиться и баловать, как держит Саша на коптильне и гоношиться не дает своим молдованам. Про предков, которые в эту землю ушли, смешались с ней, а не в другую.

Смех

От брата Саша вышел расстроенный. Жидки в зале тихо смеялись.

— И она снесла той садовой статуе лопатой голову – докладывала дырявая подушка очкастому зайцу

— За что? – спросил очкастый заяц

— Ну, он что-то нашептал статуе на ухо, а ей не сказал, сама, мол, скажет статуя, если захочет, и она от ревности взяла лопату и расколотила шедевр

— И что?

— И была счастлива, хоть это и дикий штраф.

Саше было не важно, клип это, пересказ новой книги или личные кислотные озарения. Какая разница. В любом случае это их вечный, не имеющий, казалось ему, ни конца ни начала, какой-то безутешный, устный, с короткими передышками, онанизм.

Он купил у них «Соловецкий монастырь» – большой толковый альбом с трогательными фото и благословением Патриарха.

— Собираетесь отправиться? – заинтересовался пухлый, взвешивая альбом в руках. Очкастая, не выдержав, прыснула, показав заячьи зубы, отвернулась, будто копается в полке.

Смейтесь, смейтесь – уходя, Саша мысленно дозволил торгующим, — на страшном суде не смешно покажется, а я вас, братцы, прощаю.

Москва была душная, темная, тошнотворно играла стеклянными огнями, качалась и гадко гнулась под ногой, будто не асфальт, а диван. И пахла столица пепельницей. В ушах булькал их некрещеный смех. И какая то их, негритянская что ли, «фоновая» музычка, будто в джунглях ночью бушмены козу ебут. В метро, на стене, улыбчивая семья перемазанных дикарей рекламировала краску. По мне так уж лучше кантри – Саша сказал себе в тысячный, наверное, раз. Он не считал, что реально есть такая «американская нация». «Сброд, а не народ!» — Саша видел и запомнил мужичка с этим лозунгом на митинге по телеку, буквы были прямо по флагу. Но кантри его порой радовало, по радио, в машине, за городом, в жару. Хотя ирландцы круче. И русские – круче всех.

Ночью к нему в квартиру явился прорезиненный незнакомец и со вспышкой Сашу в прихожей сфотографировал, отчего тот с криком проснулся. Проглотил ком кислой слюны, плотной, как пластиковый пакет. Не открывая глаз, прочел «Отче наш» беззвучно.

Господин Гленищев

На этот раз в желтом особняке с пухлыми белыми колоннами. Все окна между ними выбиты, а желтизна ободрана до сизого кирпича. Раньше тут был некий факультет, то ли филологи то ли психологи, а сейчас грохотал ремонт во дворе. В каникулы дробили асфальт, клали крышу, делили со стальным визгом на дольки гранитную плиту. Вывеску сняли, видимо, чтоб не пачкать, или чтоб заменить. Саша пропустил из дверей двух красных полуголых рабочих с глянцевыми спинами и ржавыми разобранными лесами в руках. Ни слова не понял из их быстрого разговора. Тоже, наверное, не московские, как и мои с коптильни – решил про себя.

«Клёпка, джян?» – спросил один голос где-то над головой, в окне. «Хуй нанэ!» – ответил другой, дальше начался непонятный ерзающий звук. Саша назвался глуховатому старичку в прохладном фойе, тот равнодушно дернул головой. Лифт не работал. Этаж четвертый. Там Саша подергал дверь. Никого. Решил не торопиться. По телефону вчера просили подождать, если что. Тем более, он приехал сюда чуть раньше. Прошелся по коридору. Почитал под стеклом в рамке про «очаг возгорания». Представил, как сгорает в пожаре именно эта инструкция, коптится и лопнуло стекло, буреет бумага, скрывая буквы и план отступления погорельцев. На улице, совсем рядом, обрушилось что-то очень тяжелое и большое. Треск расстроенной постройки, хруст мнущихся стен мешался с гортанными нерусскими возгласами. Саша пошел к окну, глянуть. Ничего особенного не видно. Видимо, событие за углом. Пролетели оттуда две перепуганные, белые от пыли, вороны.

— Извините – сказали сзади – ведь вы господин Гленищев?

Лысый генеолог в длинном свитере, сшитом будто из китайской лапши, улыбался ему совсем в другой двери:

— Отчего же вы не заходите?

Саша запоздало кивнул. «Облученный» – мысленно назвал он генеолога.

— Вы не взыщите, у нас тут стройка, нормальный офис будет только осенью. Ну как же. Ну нет. Понадобится, еще как. Мы вас рекомендуем в дворянское собрание с нашими-то бумагами теперь. Точнее, с вашими. Садитесь сюда. Вот видите. Конечно, было не легко. Тут план, подробная роспись, вся карта вашего родства. Некоторые кладут под стекло, вешают на стену. Конечно, не обязательно.

Саша подумал еще раз про настенный план спасения из огня.

Нить

Голос «облученного» какой-то матовый, не громкий, вкрадчивый, длился и длился и хотелось слушать еще, не вникая. Приятные мурашки щекотали позвоночник от его правильно журчащей сладкой речи. Иногда, улыбаясь сказанному, он показывал остренькие клыки, и делался небольшим хищником, вроде хорька или куницы. Саша не смотрел. Желтая в этом свете, словно пергамент, кожа Петра Сергеевича ему не нравилась, а вот голос укачивал.

От смутно известных прадедов Брусникиных и герба с медведем кровная нить тянулась к какой-то опале при Павле и крупным угодьям при Екатерине. Упоминался стрелецкий бунт с дополнительными ссылками на какого-то Кобрина. Извлечения из эмигрантского архива тамошней православной церкви. Ссылки на сайты, «слава богу, всем сегодня доступные». Выписки из приходских книг, и, наконец, Орда. Сашу обволокло этой снотворной нитью, приятно стянуло коконом по всему телу. Он цепенел от тихих быстрых слов, стал каким-то фарфоровым. Делал вид, что следит за пальцем, ездящим по красиво изображенной кроне с именами, фамилиями, гербами и датами. Как в детстве, глядя на карту из «Острова Сокровищ», не умея еще читать. Или как если выпить на ночь фенозепам и включить псалмы Давида. Кто-то «осел в литовчине с середины пятнадцатого века», а Саша оседал тут, на услужливом стуле, понимавшем любую спину. Некоторые гербы были явно иностранные: змей с собачьими ушами, из пасти которого лезет головою вперед младенец. Последняя мысль еле ползала в голове: дома все рассмотрю.

— И не просто тысячник, улан обрусевший, не просто с Донским в родстве, не только серебряный рог, но и, подтверждает летопись –восковой палец генеолога торжественно замер, указывая на карту рода у самого корня – самое интересное … – к Саше вдруг вернулось внимание – он то и есть самый настоящий чингизид!

— Это точно?

— Совершенно точно никто, конечно, ничего вам сказать не сможет, мы экспертиза не генетическая, и не машина времени, но это согласно летописи архива, вот у вас, если угодно, из неё с расшифровками извлечение.

Ксерокс

Саша вперился в ксерокс. «Закорючки» – сказали бы шутливые жидки из «Трикстера». Нет друзья, не закорючки – заранее обиделся Саша, оглаживая глазами рукописные строчки славянского полуустава – ноты древней речи, которая Волгой текла, да ныне вот загнана под землю одними жидками в 17-ом, другими в 91-ом, ибо по их закону на древнем языке говорит и пишет только один народ.

Подушка из «Трикстера» насмешничал как–то, с умным и юродивым видом втолковывая Саше: «старославянский» и «древнерусский» это, себе представьте, два разных языка. Явно издевался. Саша покупал себе «Толковую Палею», а Подушка думал, видимо, что Саша книги так покупает, для полок и самоуважения, не читая ничего. Времени для чтения, правда, почти не оставалось, суета—работа—семья, с «партнерами» и армейскими друзьями срывался летом в Крым, или на Ахтубу, там тоже не до книжек, до «Палеи» как раз пока и не добрался, по телевизору видел отзыв в православной рубрике «Горний Путь». Но он почитает, вот малость оно наладится. Сдаст все творожные и птичьи дела нормальному парню, не жадному, не вороватому, есть ведь где-то такой. Почитает и точно узнает, издевался жид или нет. А жид, вот, кем был, тем навеки и останется. Чего и сколько не читай.

Делят наш древний язык на два. Всё и всегда делят, до ничтожных частиц раскалывают, мелят языками в муку, ничего умножить не могут, кроме пыли и осколков. «Отнять—поделить». Никогда не «прибавить—умножить». Будто ищут чего, но ищут только родную им и стерильную пустоту. «Мы, оглядываясь, видим лишь руины» – грек перед таверной Бродскому сказал. Посмотреть бы в профиль на того «грека», скребануть бы ногтем, не из Палестины ли хлопчик? Не с зеркалом ли поэт побеседовал?

«Господь все соединяет в единое, а дьявол разъединяет во множество – говорил отец Георгий из Свято-Тихоновского – по этим спицам колеса кто внутрь идет, где все ко всему всё ближе, тот к богу. А кто напротив, туда, где все от всего все дальше, тот прочь от господа и спасения». И лучше уж, пожалуй, не скажешь.

Серкиз

«Улан-Серкиз чингизова семени» – расшифровка все же потребовалась. Она была подколота к ксероксу.

Как же вы нашли? – хотел вслух удивиться Саша – как только нашли? Но решил, будет выглядеть, пожалуй, глупо и жалко. У всех своя работа. Молча, не торопясь, достал из бумажника купюру с волшебной масонскою пирамидой, протянул благодарно и понимающе склоненному генеологу.

— А вы-то сами – напоследок спросил облученного – Петр Сергеевич, из каких будете? Наверняка ведь уж про себя-то все узнали?

— Из холопов – явно стесняясь, ответил лысый архивный хорек – и узнавать особенно нечего, но в тех самых, кстати, местах, где ваши пра-пра-пра – палец снова проехал в красивой кроне — где Гленищевы всем владели, пока земли не были проданы.

— Так что — помедлил лысый («сказать – не сказать, скажу, клиент кажется мягкий, как масло, поплыл совсем, рассказывать будет, друзьям бюро посоветует, они от этого балдеют») – так что мои пра-пра-пра и тогда имели честь служить вашим.

Оба засмеялись. Саша Гленищев расхохотался по-барски. По-холопски хихикал лысый Петр Сергеевич.

Москва за этот час стала новая, умылась дождем. Зеркальный асфальт. Мокрый воздух. Ручьи шумно тонули в чугунных решетках. Рабочие попрятались с лесов, из разломанных окон факультета вился сизый дым и доносился грубый пролетарский смех. Садился в машину Саша весь свежий, омытый изнутри, счастливый какой-то школьной влюбленностью.

Аббатство

Ничего не зная о новой погоде, Петр Сергеевич с лицом, залитым неживым экранным светом, закрывшись изнутри, играет в «аббатство» — свою любимую игру. Покусывая нижнюю губу и настырно щелкая пластиковой мышью, он убивает монахов в покоях, внутренности которых не выучить, всегда перестраиваются и за каждой знакомой дверью незнакомый зал с говорящими головами на копьях, ловушками и колодцами. Упадешь в такой – минус одна жизнь. Монахи выпрыгивают в своих острых капюшонах и торопятся накрыть крестом. Но Петр Сергеевич —нужна реакция! — улыбаясь плотно сжатыми губами, успевает осадить их и согласно кивает хвалебной писклявой музыке всякий раз, когда удается дойти до монастырского клада с минимальными потерями. Еще там есть приведение. Кидается молниями. Но шуму от него больше, чем опасности.

Кровь

— Русский! – продолжал Саша беседу с собой, заводясь, поворачивая ключ – русский, да не совсем. Кровь это дело великое. Кровь их есть во мне. Или как Пилат евреям сказал: «На вас и на детях ваших». У брата вот борода рыжеватая, ржавая. Байдарочник вылитый из клуба авторской песни, брил уже в восьмом классе. А у меня черная, долго не росла.

Русские они тоже, бля, какие-то стали квёлые, отравленны чужеродной дурью. Спина согнута, руки как чужие висят. Не хватает угля в глазах, чтобы выжечь всю дурь до тла. Сколько процентов русских среди общего населения? А сколько процентов их в Думе, в правительстве? Вот то-то же и оно. Неувязочка. Виноваты сами. Смолкла в них ордынская жадность. Скуластое бесстрашие превратилось в щекастую рыбью бесстрастность. Не способны, как курды, на самосожжение. Саша вспомнил свою коптильню, в бывших гаражах. Двое малдован-нелегалов непрерывно потрошили там хрустящих ледяных уток, обжигали паяльной лампой, замачивали с солью и тмином, доставали, развешивали на крюках, таскали дрова, сливали в канаву топленый жир. В работе постоянно должно находиться три партии птицы. А они все норовят так, чтоб две. Выпотрошенное тазами вываливают на траву местным собакам. Псины даже ночуют рядом, толстые стали, наглые, взгляд у них нехороший. Птичья кровь пропитала землю. А можно бы наладить продавать. Не хватает на все. Да и денег больше пока приносят две упаковочные линии для творога.

Чингизиды. Вспомнил, что знал о них. Не такие, как все татары. Глаза голубые, мои. Загадочный род, творцы суперимперии, объединители континента. Орда прошла лезвием по Евразии. Орда начала новые народы, царства, культуры, дав пассионарную кровь. Гумилев об этом. Русские как этнос — плод брака, пускай насильственного, древних русов, всех этих древлян-полян, с ордой. Славянская аристократия то есть смешалась с чингизидской кровью. Не было бы никаких русских в истории, если бы не …

Ну да ничего, все теперь узнает, прямо сейчас к брату, у него там, хвастает, семь тысяч книг, в основном мусор, в половине «бог» с маленькой буквы напечатан, в другой половине такого слова вообще не найдешь. Но и по истории приличные есть: про опричнину, про ведовство, про раскол, поищем там, жалко мало их, брат говорит: «нет спроса».

Еще что-то чингизидское о королях-вампирах помнил Саша откуда-то. Бабушка! И как только он забыл! Рассказывала. Не могла откровеннее, остерегалась, осторожная с тридцатых еще, да и сама могла не очень-то знать, её революция застала совсем ребенком. «Пили кровь лошадей» – почти пела она про каких-то всадников. Сколько лет не вспоминал, господи. На перекрестке Саша всё посматривал в зеркало – жесткий черный волос, скулы, голубые глаза и еще то, чего снаружи не видно. Всегда что-то шевелилось в нем, что-то несказанное пробуждалось, если стоять и смотреть в степь. Волнуется до горизонта ковыль. Первый раз ребенком в Крыму. Ковыль здоровается как будто, просит вспомнить себя, не спать.

«Пили кровь кобылиц». Или даже… «Девственниц»? Бабушка, впрочем, вряд ли сказала бы ему такое слово.

Русский? Стал русским! Создал, сделал, вспомнил, родил из себя русского. Так же, как он крестился сам, без подсказок, в двадцать лет. А потом и брат вслед за ним. Так и обрусел Серкиз со всей своею роднею. Человек должен повторить историю всего рода и от себя добавить. Значит он, Саша, со строительством дачи на Волоколамке где-то сейчас на уровне основания родовой усадьбы Гленищевых, век восемнадцатый, начало, всё величие ещё впереди. Впереди «фаворитство, влияние при дворе, колебания в вере, морские походы, знаменитая коллекция сабель, собственные фабрички». Интересно, как это будет выглядеть в его личной, сашиной жизни? А Паша вот безнадежно буксует где-то в подлой литовщине и ереси жидовствующих. Ну так и младше он.

Партия

Пару лет назад наведывался Саша в одну партию. Национализм там, православие, староверие даже уважалось. Не прижился. Тянули деньги с него за аренду своего подвала, Ленина любили не меньше Столыпина. На собраниях договаривались до: «Использовать методы современных сект для привлечения новых членов». Сашу за глаза называли «прошлый век», он об этом знал и даже чуть-чуть гордился. Один раз дали выступить на митинге. Саша разволновался, стал заикаться, закончил так: «они хотят нас осколоть и раскопить!». Больше не предлагали. Вокруг тамошнего вождя, ветерана первой чеченской, обвиненного в «превышениях», опять вились как оводы жидки-гуманитарии со своим Геноном и хакерством. Саша предлагал им статью. Не статью даже, а написал исследование: «Иудейский мессия есть антихрист православной традиции». Но слишком там перегнул, отождествив коммуну с сатаною, предположив, что Сталин понял это и потому выруливал из большевистской бесовщины назад, в монархию. В этом дело было! Но в глаза так не отвечали, конечно. Отболтались: «не профессионально, доработать».

Та же была в «идеологах» от всего отстегнутость. Не держит земля за ноги кое-кого. Саша пытался вообразить в себе эту тошнотворную легкость, которую от рожденья они имели, а кто не имел, изображали изо всех сил. Наверное, как если во сне внезапно догадаться, что вокруг сон и стать ненадолго повелителем, игроком, а не фигурой, пока опять забвение своё не возьмет. «Но только это не сон, друзья – мысленно дерзил им Саша – земля тяжелая и держит за ноги, земля кормит и в себя принимает, а создатель земли и неба с каждого взыщет меру.

Гроза

За что еще их Саша не любил: стихий не уважают. Вот недавно, на крыльце перед «Трикстером»: гроза, небо асфальтовое, артиллерийский гром, они курят. Щупленький в одних шортах, на спине прыщи, как у плохой отливки, шатается с носков на пятки, вот-вот унесет его ветром, говорит пухлому: «Как ёбнет в дом!». Пухлый радостно кивает: «Или даст по телебашне!». Дальше что-то о погоде, телевидении, Лакане, структурализме. Образованцы. Не видели ни хрена, кроме анаши в туалете между лекциями. Саша не очень-то вслушивался. Он знал – сердцем они грозу не понимают, отсюда ни трепета, ни восторга, ни уважения. А он перед стихиями трепетал, и пред Богом склонялся с того дня, как надели на него в церкви крест. «Раб божий» – казалось ему самым главным определением человека. И с каждой молнией перед «Трикстером», в дыму их легких сигарет, крестился мысленно, глядя на небесный огонь, что на миг связывает нашу плотную действительность, тяжелую, долгую, с мирами другими, тонкими, мгновенными, невесомыми, ангельскими.

Гулька

Что-то мокрое желто-зеленое случилось вдруг у него перед глазами. «Блядь!» — выругался Саша. Гулька сракнула. Дворник с этой стороны не работал. Позорный яично-малахитовый мазок все тянулся на стекле вниз. Пришлось тормозить, высунуться с тряпкой, тереть скрипливое стекло и содрогаться потом от мысли, что птичья срань намазалась тонким слоем по всему смотровому и он, выходит, отныне смотрит на дорогу сквозь мутноватый слой говна. Чтоб успокоиться, попробовал радио.

Кит

«В регате участвуют двенадцать парусных судов и пятнадцатиметровый кит, замеченный вчера. Утром он исчез из поля видимости, но к четырем часам появился на поверхности опять. Ученые и спортсмены спорят о мотивах, побудивших кита участвовать в парусном соревновании. Наша станция, как вы знаете, главный информационный спонсор».

Синий камень

Ещё крутить радио расхотелось. Поставил себе кассету. Машину заполнил вольный, без истерик-ужимок-намеков, голос есаула. Про наличники, лошадей, волю, Дон, и сына с батей. «Чтобы можно было заснуть, не дергаясь» – шутил Саша в «Стереорае», насчет своих вкусов в аудио-видео.

На этой же машине под ту же песню вез он пару лет назад одного из партийных теоретиков на озеро. Показать синий камень. Ну и поговорить о своей статье. Тогда то и прозвучало: «непрофессионально». Оккультизм мол, дьявольский пентакль и предложенный иудушкой Троцким символ в одну кучу валить – «слишком трэш». Эх, парень – подумал Саша – а евангелие, по-твоему что, очень профессионально написано? Две тысячи лет читают. Он думал эту мысль тогда и сейчас, и много раз подряд, так она ему нравилась: «Эх, парень, а евангелие …». Синий камень был языческий и по виду метеорит, после крещения его в озеро забросили, а он через три века при монголах обратно на берег вышел. Зауважали, больше не трогали. Жидок газетный: два вершка, бритенький, как тифозный, куртка гэдээровской армии. Радикал тоже, про себя шутил над ним Саша, скинхед–сэкенд-хенд – увидев у воды метеорит, свинцово-синий, с рыжими подпалинами, тут же вспрыгнул и отбарабанил краткую чечетку шнурованными своими сапожками на тоненьких джинсовых ножках.

— Не советую ногами богов попирать, даже и языческих – смущенно и не своим каким-то, придушенным голосом сказал Саша, уже жалея, что привез его сюда. Но бритый лишь скалился и задирал правую вверх, будто не глядя указывал в облака. Пел что-то по-немецки. Все они в своем детстве насмотрелись про Штирлица – подумал Саша и отвернулся. «Профессионал», любой камень тебе трибуна, ничему ты не принадлежишь и все хочешь зацепить на крючечек, из всего изъять содержание, как конфету из фантика, а себя вместо поставить. А что ты есть? Пустота. Сегодня ты по-немецки, а лет сто назад «варшавянку», наверное, на маевке распевал бы, про Робеспьера с Сен-Жюстом мастеровым парням засерал бы мозги.

На обратном пути бритый нудно и непонятно рассказывал, как статью «доработать» в приемлемую. Все у него Юнг, да психоанализ, дневные сновидения. Саша кусал в бороде губы. «Эх, парень, а евангелие …. Щенок, я тебя на десять лет старше». Внешне же кивал, соглашался, обещал сунуть нос в Юнга. И твердо решил больше в партию ни ногой к ним. Хотя идеи у них были нормальные, если бы люди другие. Блокада эмиграции хотя бы, насильственное выселение из страны всех этих кавказских выблядков, экономическое давление на чухонцев. Впрочем, теперь может вернуться и стоит. Вот с этими то бумагами. Особо, конечно, гербами там не размахивать, ну, показать хотя бы их вождю, с глазу на глаз. Нормальный ведь мужик русский, воевал, как лучше хочет. Они ведь планируют на выборы идти. Происхождение – чем не электоральный аргумент? Оно может обнаружиться вдруг, с началом гонки. Хороший «пиар – ход». Вот жидки-то редакционные попляшут. Минус для них одно место в списке. Вы думали, Саша – «прошлый век»? Копайте глубже! Думали Саша простец, «твороженник с коптильни», заменимая мелочь, тачки гонял, шмотье сбывал, уток коптит, творог упаковывает? «Не –про –фес – си – о – наль – но»? «До – ра – бо – тать»? Юнг, значит? Нате, подвиньтесь, перед вами кандидат в депутаты от отечественных производителей, из мужиков, которые все своим лапами и потом, потомственный дворянин из мистического чингизидского рода и ему кое-что положено по праву, между прочим, рождения. До жидовского переворота в 17-ом самые мытые из вас у него в холопах ходили и хлеб-соль подавали, а поносастее кто, сидели в черте оседлости, носами в эту черту грустно упершись и грозили оттуда бомбочками.

Тем более, что того, который на синем камне плясал, там больше нету. Сидит мальчик. Угрожая учебной гранатой чего-то там захватить хотел в знак протеста против чего-то. В партии из него героя сделали. Саша не против таких героев. Только пускай там и остается подольше, где его мазохистская душа просит. Там пусть попляшет и жить поучится. А у нас тут воздух станет почище. Там его самого, теоретика хрупкого, нагнут и, пожалуй неплохо «до-ра-бо-та-ют» всей хатой, чтобы он кое-что умел «про-фес-си-анально», смазливенький. Саша представил кого-то с синими руками. Он видел такие руки, «забитые» под рыцарские латы, у брата в магазине, альбом «татуировки заключенных». Синие руки берут за уши перепуганного редакционного «жидка», гранатного героя, которого и брить для тюрьмы специально не пришлось, держат за уши и в открытый дрожащий мокрый рот теоретика, откуда вышло столько язвительных гордых слов, синие руки вталкивают венозный, толстый заскорузлый, уродливый пакостный. Вкусно? А теоретик плачет. Он не помнит, конечно, что и кого топтал. Знай, где плясать и куда фыркать. Господь каждому воздаст по заслугам его и вере. Ты там чмокаешь, мазохистик, а мы тут катаемся. Саша чуть не проехал красный светофор. «На своих стройных кобылицах» – добавил он.

Ведь, кажется, из художничков был, умница этот. А художнички, они все … Ну ладно – остановил себя Саша, вспомнив Глазунова с Васильевым – не все, конечно. Хотя, многие ведь. И вообще, он прогоняет от себя эти похабные видения.

Так что, можно и заехать как-нибудь к ним в партию.

Другие

Но сначала в «Трикстер», к брату. Хер с ними, с гуманитариями, с идолами их на майках. Вот, начнут шептаться: «Пашин братец с коптильни прикатил».

Говорил Паше, ведь говорил: «Другой они расы, другой. Глянь ты на них, они же другие, неужели найти нельзя было поближе к нам, а этих отпустить в родные палестины. А то, сегодня ты их нанял, а завтра, не успеешь моргнуть, они на тебе верхом. Да уже и сегодня, кто выдумал-то тебе эту вывеску: «Трикстер»? Русская, скажешь, что ли фамилия?

— Я выдумал – гордо отвечал Павел, но Саша только отмахивался от этого вранья рукой.

— Вот ты череп выскоблил себе сам?

— Без приказа мирового Сиона я и писать не хожу – глумился брат – специально для тебя, Саня, вдену серьгу в бровь и звезду Давида забью на плече.

— Валяй, дурацкое дело не хитрое, чего уж в бровь, сразу в глаз коли, а шестихвостку клей на лоб. Они же у тебя голосуют за какую-нибудь Хакамаду …

— Ни за кого они не голосуют – успокаивал Паша – А что ты так на Хакамаду зол?

— Да не зол я – брезгливо терялся Саша – Хакамада она это, классно в рот берет и в попу может, мне один чел еще в Бундесе рассказывал.

— А он-то откуда знает?

— Да знает – хитро щурился Саша. Ему хотелось, чтобы это «знание» про Хакамаду оказалось правдой.

— Да сам ты такой, Саня, — Паша отшучивался, адвокатствовал снова за своих – у них фамилии: «Конкин», да «Авдеев», Юля так вообще «Елисеева». И вообще, они нечто типа хиппи. Не помню точно, как это сейчас называется, отсюда амулеты, символы, майки африканские.

— Хиппи – дразнился Саша – Дриппи! Все великие хиппи, кстати, перебрались давно на историческую родину. Чемодан – вокзал – Эршалаим. Вот где их Пэпперленд.

— Да ладно, Саш. Джери Рубин недавно помер в Америке, где и жил всегда, торговал мебелью.

— Рубин? – громко обрадовался Саша – Рубин! Простой американский парень, да? К вопросу о фамилиях …

Не понимал. Не важно. Не важно это, какие у них нынче фамилии. Неужели, кровь тебе ничего не шепчет? Спит она что ли в некоторых, дремлет, а вот во мне, брат, проснулась. Только мало крови одной, бодрствующей, чтобы себя понять, мало сказок про всадников, пьющих из вен девственниц, мало волнуемого ветром ковыля без берегов. Никого этим из сна не выудишь, глаз не откроешь, землю метлой не выметешь. Нужна нам еще и бумага. Без бумаги в нашу эпоху ничего.

За язычок

Не понимал его брат, как не понимали главного люди в недавнем сашином детективном сне. Там ничего не склеивается, не складывается, так и не становится ясно, потому что обнаруженный ключ не открывает ту самую дверь. Все берут ключ за колечко, вставляют язычком в замок и сразу чувствуют: велико, болтается, не подходит, всех отпустить, все позорные подозрения снять и извиниться. А надо взять за язычок и, вопреки привычке, сунуть кольцом в скважину. И приятно там треснет и откроется. И все окажутся виноваты, наказаны. Но только кто ж догадается. Никто. Ведь тот, кто об этом знал – Саша, и пострадал, собственно. И теперь он там, вдали от них.

Интересно, догадаются или нет? – спрашивал он себя. И просыпаться не хотел бы, даже если бы понял вдруг, что это лишь его собственный сон. Перед ним гирлянды разнокалиберных ключей. Нужно выбрать. Снимая приглянувшийся с туго дрожащего шнура, порвать металлическое кольцо, на котором ключ держится и потом открыть этим разрывом ту самую дверь, вставив в скважину именно это разомкнутое кольцо, взяв в пальцы то, чем отличаются обычные земные ключи. Поменяв все местами. Развязки Саша не помнит. И еще в том сне были наглые бритые шлюхи в сияющих шортах и больше ни в чем. Тошнотные. Кому-то может они и кажутся аппетитными, но Саше они были отвратительны. Со шлюхами, со школы еще, знался Паша, был «неразборчив» то есть как раз разбирался в них, а Саша сторонился, разборчив был, а потом женился на Вере. Увидел её, когда она вела экскурсию по ростовскому кремлю. Когда закончила, подошел уточнить, какой именно Иуда на фреске и откуда такого цвета нимб, попросил отдельно ему кое-что рассказать, не бесплатно, конечно. Назавтра он повез её на птичий остров. Говорили они в лодке именно об орде, точнее, о фильме «Андрей Рублёв», где иконописец убил злого татарина.

Творог

Войти в «Трикстер». Жидкам улыбнуться, как унтерменшам. Скоро, дай бог, ваше время выйдет. Щурьтесь пока щурится на здоровье. От этой хитрой сощуренности, считал Саша, до полной зажмуренности один шаг.

На складе, без лишней болтовни, разложить перед братом, продемонстрировать наглядно родословную. Ради такой можно и погулять, пораньше закрыться. «Здравствуй, улан Серкиз». Вчера смеялся, не верил. А сегодня задумается. Кровь-то, чай, наша, хоть и уснула глубже. Не может не откликнуться, не услышать того младенца, что у змеи в пасти плачет. Не может не случиться у Пашки хотя бы толчка малого изнутри. Найдется и у него стук ордынских копыт в груди – глубоко и гулко. Вздрогнет тревожно татарская ночь в зрачках.

Выходя, чавкнул дверцей громче нужного и сам сморщился.

— Привет Саша, как творог? – окликнули его сзади, уже в арке «Трикстера».

Паша шел к нему, увешанный книжными пачками, видимо, таскал от машины, оставленной во внутреннем дворе. Почему носит сам? – брезгливо пожалел брата Саша, но вслух ответил:

— Между прочим, очень ничего.

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s