«После прочтения уничтожить»

Год: 2009. Издательство: Амфора.

Алексей Цветков — «после прочтения уничтожить».

Илье Стогову, подсказавшему мне, с чего начать и как закончить эту книгу.

Религия потребления

В вагоне метро я вынимаю из кармана то, что дала мне девушка в переходе. Зеленый глянцевый проспектик приглашает в новый магазин «Бенетон» на «Улице 1905-ого». Мир обречен — бесчувственно думаю я, читая о ценах, призах, выигрышах, втором (женском) и третьем (мужском) этажах. Обречен мир, в котором такая хорошая бумага ежедневно тратится на рекламу никому не нужного тряпья — впарить его людям удается лишь под гипнозом, вкладывая в гипноз космические суммы, означающие океан пота, выжатого из чьих-то кожных пор.

1

Киберпанки, конечно, правы: человек не справляется с ролью воплощенного смысла вселенной, не стал деятельной душой космоса. Не мог стать с самого начала, а мог только создать более совершенного кандидата на вышеназванную должность — электронного гомункула, компьютерный модуль, которому «Бенетон» не нужен, которого не разагитируешь. Он будет менять реальность и рассматривать ее до исподнего, творить небывалое и отвечать за все. Ему нет дела до политики, секса, романов, музыки и т. п. А мы останемся на исторической обочине, как космические дачники. Как община ленивых, мечтательных, смертных, похотливых существ. Нечто вроде «Фабрики художников», устроенных фотографом Тоскани при этом самом «Бенетоне». «Фабрики» шумной, приятной, но ничего в общем-то не выпускающей и никому особо не нужной.

Но даже в таком положении мы останемся только, если наш электронный приемник позволит, сочтет нас уместными в будущем, как мы сочли уместными и не стали истреблять шимпанзе. Есть, впрочем, и более мрачные киберпанки, те говорят: будет ядерная перестрелка, и люди уберутся из реальности, как канули в историю питекантропы. Войну, мол, мы развяжем сами, без вмешательства новых существ, найдем повод. Индо-пакистанский конфликт вполне подойдет. Или арабо-израильский. Про это был фильм «Терминатор». Война начнется тогда, когда искусственный разум станет достаточно автономным и способным к воспроизводству без нашего участия. В этом объективный и прогрессивный смысл ядерного оружия.

Что-то подобное я думал и раньше, но эта глянцевая зеленая листовка сделала все явным, ощутимым.

2

Большинство покупок мы делаем, чтобы приобрести доступ в нравящийся нам мир. Этот мир существует только в рекламе, но это никого не смущает. Человек всегда старался быть частью того, куда не мог попасть, к чему можно прикоснуться лишь через правильное поведение. Раньше это называлось «религия», а сегодня — «статусное потребление».

Самой первой рекламой в истории человечества были слова искусителя в Эдеме. А запретный плод был первым товаром, в котором человек вовсе не нуждался, однако благодаря рекламе все равно захотел его получить. Змей доступно объяснил людям: плод сделает их равными Богу. Впервые конкретная вещь стала символом человеческого статуса.

С тех пор каждый бренд это пропуск в воображаемое сообщество. Покупательница платья от Гальяно чувствует себя на коктейле для избранных где-нибудь на Лейстер-сквер. Затянувшийся в леопардовую шкуру от Дольче и Габбана попадает на европейский лав-парад. «Прада» — пароль успешных деловых женщин, а «Зегна» — тот же вариант для мужчин. «Версаче» — дверца в мир роскошного ампира. «Атипик» — способ стать амбициозным авангардистом. Маккуин и Зандра Роуз переносят потребителя в клубы, вроде «Эскейп», где яппи на выходные превращаются в гламурных панков. Надев «Кристиан Диор», оказываешься в классическом французском салоне, а если ближе русский серебряный век, ступай к Алене Ахмадуллиной. Провинциал покупает бренд, чтобы в собственных глазах стать частью веселого мегаполиса. Олигарх покупает футбольный клуб, чтобы присоединиться к европейской элите, как он ее себе представляет. Любой выпуск новостей заканчивается титрами о том, какой бутик предоставил ведущим одежду. Информация для тех, кому понравились ведущие, а не новости.

Грамотно потребляя, сегодня можно казаться кем угодно, жертвуя при этом только деньгами. Желание выражается через подражание тем, кем ты хотел бы быть. Именно потребление делает нас частью вожделенной группы. Стать столь же оригинальными и непосредственными, как Ксения Собчак, Бритни Спирс и миллионы их поклонников? Для потребителя никакого противоречия тут нет. Покрывшие нас и наши жилища символы — система опознавательных знаков «свой–чужой». В утопии потребления они заменяют прежние различия: происхождение, образование, должность, класс, политические взгляды.

Статусное потребление стремится стереть пространство. Если ты правильно одет и окружен правильными вещами, это значит, что ты находишься в собственной, правильной вселенной. Специальный «гастросамолет» доставляет олигарху пищу из любого ресторана мира. Зато крайне важно время. Успеть приобрести символ раньше большинства. Завтра новый бренд будет размножен медиа, скопирован в Турции и Китае, доступен всем и потеряет статус. Так потребитель усваивает известную со времен Платона последовательность: сначала абсолютная идея в райских небесах рекламы, потом ее приблизительное воплощение в толпе грешных людей.

Когда-то бренды заменили изначальные названия вещей. Все перестали говорить «автомобиль» и начали говорить «Вольво» или «Ауди». Потом Брэд Истон Эллис со своей «Гламорамой» и Фредерик Бегбедер стали первыми писателями, которым достаточно назвать логотипы, покрывшие человека, чтобы дать его исчерпывающий портрет. Пару лет назад появилась и русская версия такой литературы. Критик пишет в рецензии: «Как и его читатели, он носит дешевые джинсы „Мотор“», — а дальше просто расшифровывает, почему такие джинсы для успешного человека недопустимы.

Выросших, но не ставших взрослыми, людей любят и воспитывают бренды. Мы можем не верить конкретной рекламе, но все равно хотим попасть в рекламируемый мир. Лучшая реклама — та, что незаметна для сознания. Вы думаете, будто идете в кино или берете почитать журнал, но в обоих случаях все равно потребляете проплаченную кем-то информацию.

Любой модный фильм сегодня заранее оплачен не будущим зрителем, а пиаром. Все бренды, которые вы там видите — чья-то реклама. А насчет глянцевой прессы… Один редактор как-то признавался мне:

— Даже если бы мы вкладывали в каждый номер сто рублей и раздавали его на улицах, это все равно осталось бы очень выгодным делом.

3

Религия потребления требует немалых жертв. Сначала ты платишь за вещь, а потом ее зарабатываешь. Повсеместность кредита перенесла накопление капитала из прошлого в будущее. Жизнь потребителя теперь предсказуема, как текст в караоке. Кроме безвыходного увязания в долгах по кредитам потребителю грозит загромождение пространства, каким бы большим оно вначале ни казалось. В Европе эта проблема решается через систему складов, в которых арендатор хранит не уместившиеся дома вещи. Постоянная нехватка времени ведет к хроническому стрессу. Антидепрессанты становятся причастием нового культа, но не спасают от потери способностей к творчеству и самостоятельному принятию решений.

Другая проблема — кризис семьи. Денежные споры выходят на первое место в списке причин разводов. Перегруз дорог в мире, где на каждого обладателя водительских прав приходится несколько машин, неизбежен. Не говоря уже о нездоровом изменении фигуры и объема желудка целых наций в связи с отказом от прежней домашней еды.

Большинство потребителей входят в торговый храм, не имея конкретных планов. Но никогда не выходят назад пустыми. «Тратить значит экономить», — звучит вроде бы безумно, но именно таков основной догмат этой новой религии. А даты появления скидок с бонусами и сроки распродаж это новый церковный календарь. Домоседам, впрочем, ходить никуда не нужно: торговля через Интернет давно обогнала прежнюю телеторговлю.

Возраст потребления все время снижается. Подростки — самая легкая добыча нового культа. Подавляющее большинство старшеклассников в крупных городах называют шопинг своим любимым развлечением. Дети общества потребления верят скорее рекламе, чем родителям. Маркетологам читают лекции о необходимости «ослабления родительских запретов». Самостоятельность начинается с кражи кредитной карты у отца и совершения собственных покупок, запрещенных мамой.

4

В самом наглядном виде статусное потребление это рынок сувениров. Бесполезных, чистых экспонатов, прибывших из вожделенного мира. «Сувенир это зеркало, в котором покупатель видит свой нереальный, но очень желанный образ» — писал Марк Реймс. Обычной вещью пользуются, она часть реальности. А вот статусной — обладают, она делает нас такими, какими мы хотим себя видеть. Такая вещь не обязана работать, она должна показывать, каков ее хозяин.

Любители родной истории покупают миниатюрные копии кремлевских карет, чтобы те украшали стол. Ценители смешного и самодельного ходят в «Министерство Подарков» за лампами-кошельками и деревянными Оскарами. Относящие себя к ироничному и космополитичному среднему классу дарят друг другу бьющие током портсигары, парящие авторучки и прочие гаджеты от «Ле Футюр». Но сувениры — радость для тех, кто не может позволить себе настоящей коллекции.

Коллекционирование — наиболее древняя и элитарная форма статусного потребления. Утопия коллекционера располагается уже не в будущем и не в параллельном мире, но в условном и благородном прошлом. Вещь из коллекции дает покупателю пропуск во всемирную историю. Такая вещь воспринимается обладателем так, как раньше переживались родовой герб и чистота крови. Хозяин коллекционной вещи существовал всегда, менялись только его лица и имена. Сейчас собственник — ты. Именно ты сегодня являешься бессмертным хозяином и испытываешь наслаждение. Это реинкарнация по-потребительски: вместо вечной души — вечная вещь, у которой просто меняются владельцы.

При капитализме весь мир ощущается как иллюзия. Весь, кроме денег. Деньги — универсальный измеритель. Эквивалент всего стоящего. Всё ради них. Но ведь не ради бумажек, электронных единиц. А ради комфорта, который на них купишь. Основная активность современного человека посвящена зарабатыванию этого комфорта. Комфорт выглядит, конечно, по-разному: от дивана с телевизором до экстремального туризма. Сути это не меняет — двуногое существо, торопящееся к комфорту, есть вечный подросток и одновременно самоубийца, отказавшийся от своего возможного смысла в истории.

Всей своей деятельностью это существо говорит: я не просил меня рожать! я не выбирал эту реальность! я не отвечаю за нее и поэтому просто хочу жить с честно заслуженным комфортом! а потом умереть — ведь и тут нет выбора. В примитивных обществах такому состоянию соответствуют дети, женщины и все те, кто не прошел инициацию. То есть те, кому не сообщено главное знание о собственном смысле. Но смысл есть у всего присутствующего, независимо от человеческого мнения на этот счет.

Вышеописанный человек пассивно участвует в истории, производя прибавочную стоимость и потребляя товары, т. е. умножая капитал. После его смерти деньги остаются и продолжают действовать. Деньги — единственная, данная такому человеку, форма бессмертия.

5

Экономисты объясняют подополеку всей этой истории . Дело в том, что не имея новых рынков, корпорации вынуждены изобретать новые потребности. Ведь если экономика не растет, система теряет стабильность. Возбуждение мнимых аппетитов дает свои плоды. «Америка торговых центров» сменилась в 1980-х «Америкой эксклюзивных магазинов». Европа быстро догнала ее, а у нас то же самое происходит последнее время в два раза быстрее.

После исчезновения советской цивилизации ее жителям и их детям трудно понять, кто же они такие. И проще всего усваивается ответ, лежащий на поверхности: мы такие же, как и весь остальной мир. А религия этого мира — статусное потребление. Бутики и автосалоны оказались посольствами глобализации.

На самом деле мир вовсе не таков, как кажется грезящим о Рублевке девушкам. Западные общества отнюдь не сдались на милость победившего капитализма. В Европе церковные и экологические организации занимаются реабилитацией людей, контуженных потреблением. Нередко, впрочем, жертвы потребления сами создают сообщества для решения своих проблем. Они изобретают логотипы отказавшихся от потребления и издают газеты, издевающиеся над рекламой и разоблачающие корпорации.

Этот новый стиль жизни называется «дауншифтинг». Начинают с тестирования самих себя: как мы тратим деньги и планируем время? Дальше смена ценностей: отказ от идеи, будто мы должны иметь больше, чем наши предки, а наши дети — больше, чем мы. Признать главным богатством не товары, а свободное время, которое я могу потратить на то, что делает меня человеком.

Основные правила этого поведения сформулировал еще Лафарг в своей книге «Право на лень». Они звучат так:

— меньше работать, а не больше потреблять;

— общение важнее покупок;

— природа важнее денег;

— и — жизнь нельзя купить еще один раз.

6

Впрочем, тех, кто пытается атаковать систему, разумеется, куда меньше, чем тех, кто радостно ей отдается, даже не замечая этой капитуляции. И у нас, и на Западе существует огромное количество людей, которые не знают иной религии, кроме статусного потребления. Ниже я поясняю о ком речь, заменив, для экономии бумаги, жужжащее слово «буржуа» большой буквой Б.

Б враг всего непонятного. Он не считает, что непонятное нужно понимать. Он считает непонятное просто ошибкой, лишней заморочкой. Когда из-за непонятного начинают сходить с ума, а тем более рискуют жизнью, Б считает это патологией или опасным фанатизмом. Б вообще враг крайностей и во всем, даже в построении своих фраз, ценит меру и уравновешенность. «Крайнее» он предпочитает смотреть по видео: для адреналина. Для Б субкоманданте Маркос — «пиар», Лимонов — «не выросший подросток», Че Гевара — «модный бренд», а Мао — «параноик у власти». Б вообще все великое называет «паранойей» и отказывается видеть в истории некий сверхчеловеческий смысл, как научно постигаемый, так и религиозно открываемый.

Б старается всегда веселиться. Он противопоставляет себя угрюмым и истеричным, для этого к его услугам — антидепрессанты. Культура для Б есть один из таких антидепрессантов. Б никогда ни на чем не настаивает, кроме, конечно, собственного бзного бытия. Да и на нем он настаивает молча, а не вслух.

Реальность для него прежде всего игра, в которой ценность всего, как на бирже, может завтра поменяться. Поэтому Б ироничен и ни в чем не уверен. Именно так он понимает своих любимых: Пелевина, «Матрицу» и Харуки Мураками. Игровое мироощущение происходит от того, что Б ничего не создает и не защищает. Сам он совершенно не обязателен и чувствует это, но никогда себе в этом не признается. Под «индивидуальностью» Б понимает личный имейл напечатанный на футболке, или увеличенный отпечаток своего пальца, запечатленный на любимой кружке. . Б очень любит все позитивное, цветастое и прикольное. Б сторонится любых специальных знаний, если только за них не платят, т. е. если они не часть его бизнеса. Б предпочитает обо всем на свете знать по анекдоту. Для этого у него есть журналы типа «Афиши».

Самое неприятное в Б — он считает свое ложное сознание мудростью, сложившейся в результате всей человеческой истории. Б гуманен, любит природу, детей и женщин. Особенно если это не требует от него специальных затрат. Б путешествует и часто болтает об этом, но он абсолютный турист, т. е. по всему миру, как скафандр, таскает свою бзность, не умея и опасаясь из нее выйти и прикоснуться к чему-то иному.

Еще одна гнусность Б — он пытается навязать свое зрение и слух остальным людям как стандарт, к которому нужно стремиться. Ибо Б любит народ, но не любит «хамов», из которых этот народ состоит.

Грехи Б — ради него и его мира ежедневно ведутся войны, пылают выбомбленные улицы, корчатся и умирают от голода двенадцать тысяч неудачников в сутки, толпы выходят на панель, продолжается каторжный труд детей на потогонных фабриках третьих стран, блюстители пытают политических заключенных в тюрьмах, отходами потреблятства травится воздух, медиа калечат сознание миллионов.

Б — против всех этих ужасов, которыми обеспечено его благополучие. Но он наивно не понимает:

— Если я сегодня не выпью свой коктейль в клубе, кому-то где-то станет легче?

Главный страх Б это жертвы. Любая, даже самая антибуржуазная идея нравится ему до тех пор, пока не требует жертв. Б согласен жертвовать только в компьютерной игре. Он, впрочем, может подать нищему, чтобы символически откупиться от подобной судьбы. Он вообще за благотворительность, которая делает мир умереннее и позитивнее.

Б вечно ждет «нового», но понимает под этим словом только улучшенные версии старых развлечений. Новых чувств он боится, новые знания оставляет специалистам, а новых образов не различает, пока его любимые журналы-передачи не разжуют все это, т. е. не превратят в доступный Б анекдот. По этому поводу мудрый Б говорит:

— Все некоммерческое рано или поздно становится коммерческим.

В этой фразе надежда на то, что все удастся разжевать. Б не понимает, что в разжеванном виде оно теряет свою ценность, а значит вечно от него ускользает. Любимая мысль Б гласит: потребление в новом веке это важнейшее из искусств. Б не лох, чтобы потреблять что попало. Б повторяет:

— Революции ни к чему не приводят, всем становится только хуже.

Это потому, что Б чувствует: ему точно станет хуже. Несмотря на все свои усилия, он временами впадает в депрессию, опасаясь, что однажды бог капитализма, сияющий в небесах потребления, отвернется от Б. Затылок бзного бога окажется настолько ужасающим, что Б больше не сможет вспомнить его прежнего добродушного лица.

Б должен быть вычеркнут из жизни, как ненужный 25-й кадр. Стерт, как компьютерный вирус в оперативной системе человечества. Был ли он «необходим на определенном этапе», мы поспорим потом.

Матрица

Религия сегодняшнего мира есть потребление, а Священное Писание — кинематограф. Именно кино дает современному человеку ответы на все главные вопросы и при этом не особенно грузит. Одним из фильмов-отмычек является «Матрица» братьев Вачовски.

О Нео и агенте Смите написаны сотни философских и культурологических работ. И практически в каждой отмечен один и тот же эпизод: не знаю, помните ли вы, но в самом начале фильма программист Нео прячет нелегальные компьютерные диски в книгу, на обложке которой написано: «Жан Бодрийяр. Симулякры и симуляции».

1

Жан Бодрийяр скончался во Франции 6 марта 2007 года. А стартовал в начале 1960-х как социолог и германист. Переводил Карла Маркса и других немецких левых. Заслужил ярлык вдохновителя студенческой революции 1968-го. Придумал немало терминов, которыми сегодня пользуются все мало-мальски культурные люди. Первым, еще в 1970-х, начал говорить о философской стороне клонирования. И с легкой руки прессы попал в «идеологи виртуальности».

Для второй половины прошлого века он был одним из главных европейских интеллектуалов. Образцовым представителем того поколения мыслителей, которое мучилось вопросом: что делать, если новый лучший мир оказался несбыточен, а прежняя цивилизация раскритикована настолько, что согласиться на нее ну никак невозможно? Бодрийяр не оставил стройной системы и не стремился к этому. Зато он останется автором сотен остроумных наблюдений, скандальных афоризмов и рискованных сравнений, питавших умы тысяч других авторов.

Открытый в России в начале 1990-х он стал властителем дум, обязательным к цитированию всеми культурологами, арт- и кинокритиками, а также просто гуманитарными студентами. Потом сделался слишком часто и навязчиво повторяемой фамилией. И, наконец, начал вызывать своей повсеместностью такую же аллергию, как и ресторан «Макдоналдс». Более адекватного чтения Бодрийяра стоит ждать от следующего поколения, для которого он уже не заграничная экзотика, требующая восторга или отторжения, но такое же наследие европейской мысли, как Ницше или Сартр.

2

Первая и самая легкая книга Бодрийяра вышла в неспокойном 1968-м. Она называлась «Система вещей». Ее восприняли как еще один выпад против общества потребления, хотя никаких радикальных призывов там не содержалось — только критика. Бодрийяр со смесью отвращения и восхищения на лицеблуждал по мировому супермаркету, в который превратилась реальность. Его внимание привлекали зажигалки в виде раковин (купи и получишь маленький кусочек природы в кармане!). Мимикрия серийных дешевых вещей под эксклюзивные и дорогие (заплати всего $1 и станешь обладателем собственного произведения искусства!). В чем секрет обаяния старинного и диковинного? И почему оно так задирает цену вещи? Почему мы, не веря рекламе, все равно остаемся ее жертвами?

В «Системе вещей» появляется прославившее Бодрийяра понятие «симулякр». Переводится как «кажимость», «подобие» или «призрак». Симулякр это копия, лишенная оригинала. Старинный камень, оставленный для «историчности» в новой стене офисной башни. Или «природа», организованная вокруг бассейна в пятизвездочном отеле. Отныне каждый знак означает не что-то постоянное , но то, что от него требуется в данный момент. Каждый знак работает, только если отсылает нас к другому знаку и это длится до бесконечности.

Мы перестаем видеть реальность и погружаемся в гетто телевидения, рекламы, моды и потребления. В своей известной работе «Символический обмен и смерть» Бодрийяр констатирует полную победу знаков над фактами. Собственно, знак и становится единственным фактом. Жить в новой гиперреальности означает быть запертым в информационной клетке знаков, подвижных, как биржевые котировки. Реальность, как ее понимали прежде, исчезла. Все ценности стали сначала товарами, а потом уступили место чистой имитации, которая будет расти, пока не станет опаснее атомной войны.

И справа и слева у Бодрийяра настойчиво интересовались: а что, собственно, вы предлагаете? Но если он что и предлагал, то это сугубо индивидуальные усилия. Отказаться покупать и начать бескорыстно дарить. Играть в опасные непредсказуемые игры. Испытывать экстаз. Его книга «В тени молчаливого большинства» — диагноз контуженному обществу, ставшему «слепым пятном» и «черной дырой». Больше общество не реагирует ни на какие сигналы. Ему безразличны и власть, и ее противники. Общество «расторгнуто», не помнит своей судьбы, не имеет проекта и не производит никаких смыслов. Оно заворожено и перепугано бесконечным телевизионным зрелищем. В наше время безразличие — единственная форма самовыражения масс. Оно и есть их пассивный протест против власти симулякров.

Чем мрачнее и сложнее становился Бодрийяр, тем сильнее обожала его пресса. Он обвинял ее во всех смертных грехах, а пресса в ответ обожала его еще сильнее.

Бодрийяр писал, что в наше время политики в классическом смысле (конкуренция за место представителя большинства) больше не может быть. Последними актами политики являются террористические атаки с их случайными жертвами, непредсказуемым адресом и расчетом на медиа. Бодрийяр прямо указывал: если бы не существовало телевидения, терроризм стал бы невозможен. За это телевидение окончательно присвоило ему статус пророка новых времен.

Чтобы понять, как устроен сегодняшний мир, пояснял Бодрийяр, необходимо понять, как устроено сегодняшнее телевидение. «Войны в заливе не было!» — писал он по поводу первого натовского вторжения в Ирак. Газеты подхватили этот лозунг и сделали его самым известным бодрийяровским высказыванием. В Голливуде этот афоризм даже превратили в фильм «Хвост виляет собакой» с Робертом Де Ниро и Дастином Хофманом. Медиа комментируют, управляют и, наконец, заменяют собой любую реальность в сознании телезрителя.

То, что представляется большинству законами войны, есть всего лишь правила работы «Си-эн-эн». Об этом было большинство последних статей Бодрийяра. Между тем, сама-то проблема родилась значительно раньше. Если быть точным, то почти столетие тому назад.

3

На первой полосе «Нью-Йорк джорнал» красовалась полураздетая перепуганная леди в окружении похотливых недочеловеков в испанской форме.

Крупный заголовок кричал:

— Защитит ли звездно-полосатый флаг честь наших женщин? Испанские животные срывают одежду с беззащитной американки!

Владелец журнала, медиамагнат Уильям Хёрст для повышения тиражей очень нуждался в сенсации. В начале 1898 года ему сообщили, что в скором времени на Кубе, возможно, начнется война, и он отправил туда своего самого дорогого художника Фредерика Ремингтона. За командировку было заплачено, место для сенсации приготовлено — а войны не случилось.

Художник отправил медиамагнату телеграмму: «Все тихо. Войны не будет. Планирую возвращаться». Хёрст ответил: «Пожалуйста, оставайтесь. Вышлите мне рисунки, а уж войну я обеспечу».

Обычный таможенный досмотр американского корабля Хёрст превратил в своем журнале в безнравственное злодеяние. Эту тему он раздувал до тех пор, пока под нажимом возмущенной общественности президент не объявил, что черт с ним, он вступает в войну. Так сто лет назад началась первая большая медиавойна.

Чего бы там ни говорили конспирологи, манипуляции медиа это вовсе не магия, тайны которой принадлежат избранным. Опытный бульон, где зарождаются медиавирусы, это желтая пресса, снижающая восприятие событий с аналитического до образного, а еще лучше, до чисто эмоционального уровня.

Заповеди Хёрста не забыты:

— Говорите с ними только о самосохранении и сексе, а также не забывайте раздувать их тщеславие!

Первыми медиавирус поражает тех, кто реагирует инстинктивно и вместо мышления использует ассоциации. А зависимость от медиавирусов возникает, когда читатель окончательно соглашается с такой ролью. Сведение любого понятия к образу, а всякой вещи — к ее нынешней функции, это основа плоского мышления, не знающего никакой альтернативы и не способного ни к какой полезной критике.

4

США были первым полигоном для повышения градуса народного милитаризма с помощью медиа. С одной стороны, страна много воюет и претендует на статус мирового империалиста номер один. С другой, там принято обращать внимание на общественное мнение, и это вынуждает изобретать все новые и новые медиавирусы. Обычно они так грубы, что не должны бы воздействовать ни на кого в отдельности, но результаты опросов и выборов доказывают, что они неплохо действуют на всех вместе.

В 1915-м при президенте Вудро Вильсоне самодеятельность времен Хёрста была забыта. Администрация президента создала «Комиссию Крила», перед которой стояла задача — за два месяца изменить мнение пацифистски настроенного большинства на строго противоположное. Этим занялся журналист Уолтер Липман, а помогать ему взялся Эдвард Бернейс, племянник Зигмунда Фрейда и автор термина «пиар» — public relations.

— Война это товар, который нужно продать максимально широкой аудитории, — внушал своим сотрудникам Бернейс. Именно эти сотрудники и разработали строго научный и очень действенный метод манипуляции общественным мнением.

Начинать стоит с солидарности. По любому признаку присоединить каждую целевую группу к воюющему герою. Тот, кто воюет, из такой же семьи, как ты. Он так же говорит, отдыхает, ест, любит и мечтает, как ты. Заменить статистику частными историями с мелодраматическим сюжетом. Упрощать проблему. Отвлекать внимание от неприятных последствий. Как можно чаще повторять слова «семья — мир — Родина — свобода» и весь остальной список слов-включателей, выясненных Липманом. Строить сообщения не из фактов, которые можно проверить и опровергнуть, а из клише и зыбких образов. Повторять, что мы должны принести общую жертву, чтобы получить общую награду.

Йозеф Геббельс, по собственному признанию, внимательно изучал антинемецкую кампанию «Комиссии Крила» и книги Бернейса. Он понял: Германия проиграла Первую мировую, потому что не справилась с войной информационной. Ну, и сделал выводы.

С тех пор этот примитивный, но действенный рецепт не сильно менялся. Телевидение и Интернет лишь увеличили скорость распространения и масштаб поражения. Медиа призваны заменить вопрос «Поддерживаете ли вы саму войну?» призывом «Поддержите наших солдат!». Нужно говорить: «Они защищают нас!» — а не интересоваться: «Кому это выгодно?» Подозрительность в отношении медиаспектакля и выступления против войны приравниваются к пропаганде в пользу противника и государственной измене.

5

Единственным примером в истории США, когда это не сработало, стал Вьетнам. Внутренний кризис не позволил достичь единства медиа в отношении войны. Во время первой иракской Кувейт заплатил $30 миллионов той же рекламной фирме, которая пиарит «Пепси», чтобы весь мир смотрел в новостях душераздирающий сериал о страдающих кувейтских детях.

Перед вторым вторжением в Ирак картина в голове зрителей «Си-эн-эн», «Би-би-си» и «Эн-би-си» получалась такая: иракские яды и вирусы, разработанные по заказу Хусейна, со дня на день обрушатся на США и Британию, если они не найдут мужества нанести упреждающий удар. Чаще сибирской язвы и ботулизма назывался зарин, хорошо известный после сектантских атак в японском метро. Мнение инспекторов ООН на этот счет временно исчезло из медийного поля. Раз в неделю сюжет менялся: Ирак тайно получил уран из Нигера; Хусейн закупил тысячи алюминиевых труб для центрифуг, обогащающих уран; у Ирака есть двадцать запрещенных ракет «Скад»; по всей стране курсируют трейлеры, развозящие на позиции биологическое оружие.

Вот наглядные результаты такой работы. Согласно последнему опросу, заказанному мерилендским университетом, каждый пятый американец считает, что в Ираке обнаружено химическое и биологическое оружие и что оно применялось иракской армией против армии США. Треть опрошенных считает, что граждане Ирака принимали участие в воздушной атаке 9/11 и что Саддам оказывал прямую помощь пилотам-камикадзе. Напомню: ни одно из этих утверждений не соответствует действительности.

Рецептура освоена сегодня почти всеми воюющими странами. По мнению кембриджского медиолога Рафала Рогозинского, «Хезболла» выиграла у Израиля последнюю войну в Ливане лишь потому, что сперва выиграла медиавойну. Исламская версия событий использовалась мировыми СМИ почти в два разе чаще израильской, потому что оказалась образнее и «лучше соответствовала ожиданиям прессы». Похожего успеха не раз добивался и «Хамас» с помощью «информационной группы», созданной на базе Исламского университета в Газе.

В России первая чеченская военная операция не поддерживалась половиной медиа и воспринималась как позор. Во второй войне медиа вели себя иначе, и это сработало. Пораженческий комплекс первой войны остался в фильме «Кавказский пленник», а новый военный сюжет появился в мужской и милитаристской «Войне» с Чадовым и Бодровым. Первый фильм не показывали по центральным каналам уже несколько лет, зато второй демонстрируют не реже, чем раз в год.

6

Средства массовой информации не просто доносят до нас новости — именно они их и производят. При этом сама проблема еще глобальнее. Важно не только, ЧТО сообщает нам телевидение, но и то, КАКИМ ЯЗЫКОМ нам это рассказывают.

Политическому пиару почти сто лет. Политкорректности еще не исполнилось и сорока. Сначала этот термин употребляли в шутку, описывая китайскую и советскую действительность, в которой, чтобы выжить, нужно быть «политически правильным». Но в 1970-х появилось и вполне серьезное значение. В США главными лоббистами политкорректности стали выпускники университетов Беркли и Стенфорда, а также феминистки во главе с Карен Депроу, которых не устраивало, например, совпадение в английском слов «мужчина» и «человек».

Политкорректность на Западе стала компромиссом между левыми интеллектуалами-шестидесятниками и капитализмом. Интеллектуалы надеялись, что будущее за ними. Они считали, что вслед за политкорректными речевыми нормами возникнет и соответствующая, более справедливая реальность. Их подвела вера во власть языка — реальность покатилась совсем в другую сторону. Очень быстро политкорректность превратилась просто в фарисейство. А как иначе? Попробуйте подобрать политкорректные синонимы к словам «раб» и «жертва»!

Чем глубже вчерашние бунтари-леваки проникали в культурную индустрию и медиа, тем сильнее там были позиции политкорректности. Массовую версию распространял Голливуд, бывший тогда «главной американской левой партией». Сегодня «Си-эн-эн» выдает своим журналистам словарики запрещенных слов и проводит ежедневные пятиминутки по «опасным темам». Опасным признается все, что касается упоминаний национальности, расы, религии, классовой принадлежности, имущественной состоятельности, непрестижной работы, пола, сексуальной ориентации или здоровья.

В Европе родиной политкорректности стала Франция. Она всегда претендовала на роль страны с самым левым культурным климатом в мире. Легендарные авторы из газеты «Либерасьен» — Серж Жюли, Андре Глюксманн, Ален Жейсмар и Бернар-Анри Леви (все — воспитанники философа Сартра) — разработали европейскую модель. Сущность ее была все та же: жить при капитализме, но говорить, писать-читать, вести себя так, будто все проблемы капитализма давно решены. Давайте не будем называть женщину товаром, и она, наверное, перестанет им быть. Давайте не будем называть жителя гетто изгоем и ему, наверное, станет лучше. Если мы не можем остановить эксплуатацию и войну, давайте найдем в университетском лексиконе менее обидные слова для этих явлений. «Война», например, запросто превращается в «миротворчество».

Во Франции в те годы к власти шел Миттеран и влиятельное издательство «Грассе» поставило перед собой задачу: перетащить всех модных радикалов на сторону этого кандидата. После этого на политкорректный язык перешла респектабельная газета «Монд», а вслед за ней британская «Гардиан» и немецкий «Шпигель». Завоевав более справедливые правила в языке (утверждали вчерашние студенческие вожаки), можно будет требовать их воплощения в реальности. И даже надеяться, что новый язык будет понемногу менять тех, кто говорит, и тех, кто слушает.

Западные интеллектуалы 1960-х носили бороды, как Че Гевара, и грезили о мировой революции. Капитализм мог бы вообще не реагировать на их претензии, но интеллектуал — ключевой работник информационного рынка. Он незаменим в создании-оформлении-распространении настроений-предпочтений-мнений. То есть просто закрыть глаза на претензии интеллектуала тоже не получалось. Со всеми этими разговорами про революцию нужно было что-то делать. И с ними действительно было что-то сделано.

Перво-наперво были раздуты истеричные мифы о том, что революция это обязательно океаны крови и миллионы сломанных судеб. На роль «коммунистического пугала» идеально подходил сталинизм, и вот появились сотни книг и десятки фильмов о кровавом кремлевском тиране. Часть вольнодумцев постарались купить и пересадили в кресла университетских профессоров или модных обозревателей. Ну а те, кто все равно чересчур упорно стремился к революции, рано или поздно оказались в тюрьме.

О том, как правильно нужно прощаться со своей радикальной молодостью был фильм «Год Оружия» с Шэрон Стоун. Бывший бунтарь становится честным американским журналистом, но находит в Италии тех, кто сделал из такой же молодости неправильные выводы – это боевики «Красных бригад», похищающие премьер-министра Альдо Моро.

Система одержала победу. И убедившись, что великих потрясений не будет, буржуа согласились на пару терапевтических пощечин. Формула перемирия была такой: давайте делать вид. Богатые будут делать вид, будто они не богатые, а бедные, будто они не бедные

Интеллектуалы описывали, каким мог бы быть мир, и медиа стали послушно имитировать язык этого будущего. Это и называется «политкорректностью». Давайте слушать этническую музыку, ценить свои национальные отличия, уважать женские права и гордиться бисексуальными свободами. И давайте не будем обращать внимание, что все это происходит на фоне голода в третьем мире, потери нациями суверенности, зависимости женщин и массовой гомофобии. Пока феминистки спорят о последних трех буквах в слове «конгрессмен» и решают, чем заменить корень his в слове history, за их окнами происходят массовые аресты «возможных террористов».

А что касается России, то у нас западной дуэли между интеллектуалом и капитализмом просто никогда не было. И потому политкорректность для нас не адекватна и не актуальна. Если у себя на родине правила возникали, чтобы хоть как-то защитить слабого, то за ее пределами правила используются строго наоборот. Политкорректность у нас применяется тем, кто сильнее, чтобы обезопасить себя от возможных конкурентов.

В России ведь бороды издавна стригли не для того, чтобы походить на европейцев, а просто чтобы поставить бородачей на место и показать, кто в стране хозяин.


Буржуазия

Было время, когда аристократия жила за счет труда крестьян. Освобожденные от грубой стороны жизни аристократы могли позволить себе тонкий вкус и парадоксальные идеи. Население и потребление практически не росли. Потом появились люди (расторопные приезжие… пассионарии из обслуги… плюс лишенные наследства из самих аристократов…), которые задумались: раз уж земли и холопов нам не досталось, то нельзя ли тоже жить за счет других, но иным способом? Этим новым способом оказалась торговля.

Так появилась буржуазия.

1

В своем первом значении это слово переводится с французского как «житель города» — то же самое, что и «бюргер» в немецком. Но к середине девятнадцатого века это было уже понятие, звучавшее как оскорбление для одних и вожделенный статус для других.

Ругательством слово «буржуазия» сделал Флобер. Под «буржуа» он понимал определенный тип людей. Плоский склад ума, расплющенного выученной с детства житейской мудростью. Ритуальная религиозность без настоящих чувств. Приземленная рациональность, способная убить в человеке любые опасные порывы. Отсутствие вкуса, отделяющее буржуа от всякого истинного искусства. И конечно, культ приличий, какие бы ужасы за ними не скрывались. Буржуазию кормят покупатели и изобретение потребностей. Так что и потребностей, и потребителей должно быть все больше. Несмотря на брезгливое фырканье аристократов, торговый строй быстро приравнял все ценности к рыночным ценам.

Во флоберовском понимании, которое быстро укоренилось в литературе и прессе, буржуа это тот, кто занят только своей частной жизнью. А его частная жизнь сводится к сохранению и приращению частной собственности. Перед нами пошловатый энтузиаст, глядящий на облако, но мечтающий всего-навсего купить его и перепродать фермерам, которым нужен дождь.

Второе, не менее популярное значение, принадлежит Марксу: буржуа это класс. Те, кто покупает чужой труд, а потом присваивает себе основную прибыль. Работают одни, богатеют другие. Буржуа заняли место ненужных посредников между работником и потребителем. А если их не упразднит революция, то скоро они превратят всю реальность в товар.

Марксово понятие быстро смешалось с флоберовским. В наши дни большинство людей интуитивно понимают под «буржуа» некий собирательный портрет. Хотя, конечно, завершенный образ буржуа сегодня мы получаем из массмедиа. Прежде всего из кино.

2

Если бы кино изобрели на пару веков раньше, мы знали бы немало фильмов, передающих авантюрный и героический дух ранней буржуазии. Это были бы истории отважных купцов-путешественников, организаторов мятежей против европейских корон и меценатов, поддерживающих назло церкви светские науки и энциклопедические знания. Но кино возникло лишь сто лет назад, и мы находим в нем портреты буржуа, уже лишенные романтизма. Сбиваясь в монополии и корпорации, они укрупняют капитал («Трехгрошевая опера»). Делают пошлым и примитивным все, чего касаются («Игрушка»). Манипулируют медиа («Гражданин Кейн»). Финансируют любые режимы, гарантирующие неприкосновенность их прибыли («Гибель богов»). И, наконец, внушают всему остальному обществу желание подражать им, извлекая и из этой массовой имитации немалый доход при помощи «гламурной истерии».

В фильме «Дьявол носит „Прада“» главная героиня Миранда Пристли делает деньги на моде. Она буржуа-класс, занимается строгим воспитанием юной практикантки и прививает ей все рефлексы, которые должен иметь современный буржуа-тип. Гламурный карнавал фильма — отличный фон, чтобы передать бездонное одиночество буржуа. Почти все готовы им продаться и выбрать карьеру, а не творчество, но почти никто не готов их любить. Сами буржуа видят в этом антропологию: Миранда уверена, что ее не любят посредственности, завидующие чужой энергии и таланту. Но тут можно найти и экономику: не хватало еще симпатизировать тому, кто тебя покупает!

«Шоу Трумана» с Джимом Керри — фильм о судьбе первого ребенка, усыновленного корпорацией. Труман — страховой агент, живущий в абсолютно искусственном мире, где у любого поступка есть зрительский рейтинг и большинство слов — скрытая реклама. Он — «буржуа как тип». Кристоф, создатель круглосуточного шоу, имеет с жизни Трумана огромные деньги и делает все, чтобы шоу длилось вечно, герой ни о чем не догадывался, путал спектакль с жизнью и никогда бы не покинул своего «острова». Кристоф — «буржуа как класс». Когда Труман решает вырваться в реальность, Кристоф, взявший на себя роль божества, говорит ему с неба: «Там, куда ты стремишься, столько же лжи, сколько и здесь!» Кажется, что он жалеет своего героя. Но фарисейство этой заботы очевидно: только что Кристоф был готов убить Трумана в море и не сделал этого только потому, что это поставило бы крест на всей его корпорации. Кристоф действительно не может представить себе реальности, где «меньше лжи», такой реальности, где ложь, как постоянная смазка человеческих отношений, просто не нужна, потому что сами эти отношения изменились.

3

В книге и на экране буржуа не нуждаются в защите. Они защищены уже своим капиталом и влиянием. Потому-то кинематограф к ним столь критичен. Исключение составляют разве что сериалы типа «Династии» или «Далласа». Но их никто никогда не считал искусством и потому их создатели свободно могут себе позволить симпатизировать буржуазной жизни.

Первым образцовым портретом буржуа на экране стал «Гражданин Кейн» Орсона Уэллса. Кейн — медиакрат и манипулятор, умеющий управлять как отдельными людьми, так и массами. Он, правда, так и не стал губернатором, но это оттого, что слишком любит удовольствия, чтобы соблюсти все принятые в политике нормы. У него другие способы воздействия, ведь он владеет газетами. Прототип Кейна, реальный творец желтой прессы, Хёрст успешно организовал бойкот фильма и добился запрета на его показ во многих штатах.

Другое грандиозное полотно — «Гибель богов» Висконти. С размахом античной драмы там показана семья промышленников, имеющих прибыль со стали и оружия. Именно они приводят Гитлера к власти, признав его «рентабельным». У них тоже есть вполне реальные прототипы: немецкая династия Круппов, стальных королей, поддержавших Гитлера в обмен на его обещание расправиться с наиболее радикальными лидерами своей партии — Штрассером и Ремом.

Что только интеллектуалы, а вслед за ними и режиссеры, не ставили буржуазии в вину. Беньямин и Адорно доказывали, что буржуа своими деньгами убивают старое искусство и не дают возникнуть новому. Горц обвинял их в желании ради прибылей уничтожить всю окружающую среду и тем самым убить человечество.

Американское кино обычно более снисходительно. Даже в фильме «Уолл-стрит», который снял непримиримый бичеватель социальных пороков Оливер Стоун, мы видим, что капиталисты не безнадежны. Герой Чарли Шина вроде бы является живым воплощением афоризма: «Нет такой вещи, на которую не решится буржуазия ради трехсот процентов прибыли». Его наставник Гордон Гекко открывает ему секреты превращения личности в насос для перегонки финансовых потоков. Для этого нужно, например, предать собственного отца, которому предательство в буквальном смысле разбивает сердце. Но в финале молодая финансовая акула задумывается и впервые осознает сложность выбора между семьей/деньгами или между деньгами/дружбой.

Герой Ричарда Гира в «Красотке» вполне способен отказаться от многих условностей своего круга ради внезапно вспыхнувшей любви к уличной девушке. Правда, в финале нам нарочно показывают съемочную площадку, чтобы извиниться за такую сказочность. В «Бэтмене» монстра-пингвина выпускает наружу плохой буржуа, построивший «обратную электростанцию», ворующую энергию у всего города. Но его побеждает хороший буржуа в костюме летучей мыши, который всегда спасет город от монстров, а на рассвете вернется в свой роскошный дом с обходительной прислугой.

Такая голливудская мягкость связана с долгое время существовавшими запретами на все, что может хотя бы отдаленно напоминать «красную пропаганду». В «Колыбели, которая будет качаться» Тима Роббинса мы слышим абсурдный разговор о том, что жадный бобер в детском спектакле, перегородивший ручей и вызвавший гнев остальных зверей, это опасная карикатура на бизнесмена и возмутительный призыв к восстанию. А значит, постановка должна быть запрещена.

4

В Европе таких запретов никогда не было. Согласно неписаным европейским правилам, чем выше претензии художника на независимость, тем антибуржуазнее ему приходится быть. Под антибуржуазностью в кино понимают очень разные вещи: кино о плохих богатых, кино о борьбе против богатых или просто кино, принципиально не доступное пониманию богатых или снятое на запретные для богатых темы. Кино, сочетающее в себе все эти принципы, запросто становится культовым. Возможно еще кино о хороших, простых и страдающих бедных, но времена неореализма давно миновали, и такие вещи сейчас позволяет себе разве что самый антибуржуазный режиссер Британии Кен Лоуч.

Сюрреалист Бунюэль еще в 1930-х годах не скрывал своих целей:

— Я хочу превратить внутренний пессимизм обреченной буржуазии в яд, который ее отравит!

В 1960-х появились французская «новая волна» и Годар с его навязчивой идеей: буржуа превращают любые отношения между людьми в проституцию («Веселая наука», «Детектив», «Страсть», «Жить своей жизнью»). Тогда же Бертолуччи снимал наивную картину «Перед революцией» и гневный «Двадцатый век». Один из самых антибуржуазных фильмов, снятых в США — «Забрийски Пойнт» итальянца Антониони. Это манифест восставшего поколения, которому смертельно скучно и потому единственный способ освобождения — разрушение организованного рекламой офисного мира. Студенческому радикализму там противопоставлен «экзистенциальный бунтарь», для которого нет ничего важнее спонтанно найденных мгновений не отчужденного опыта. На политических тусовках он скучает, зато стреляет в «копа» во время оккупации университета, угоняет частный самолёт, знакомится с девушкой-хиппи и под музыку «Пинк Флойд» занимается с ней любовью на пустынном дне доисторического моря, только в этот момент ощущая себя частью счастливого человечества. От хиппи, впрочем, он так же далёк, как и от политических активистов. На весело размалёванном самолётике бунтарь летит навстречу полиции и беспечно игнорирует её сигналы, чтобы погибнуть от пуль. При всей «крутизне», это довольно салонное понимание бунта и совсем не новый типаж. Перед нами очередная версия байронического романтизма, в котором уникальная личность оказывается слишком хороша для жестокого и тупого мира. Сквозь фильм проступает несколько упрощенная идея: два главных человеческих стимула это сексуальность (пик органического удовольствия) и саморазрушение (возврат в неорганическое состояние, где нет страданий и погони за удовольствием). И оба этих стимула по-разному используются, как буржуазной властью, так и молодежной революцией в своих целях.

Но и в более массовом и менее амбициозном кино, типа французской «Игрушки», предпочтение отдавалось безработному журналисту, а не бесчеловечному владельцу заводов-газет-пароходов.

— Кто из нас чудовище? — спрашивает босс своего работника. — Вы, согласный раздеться по первому моему требованию, или я, способный заставить вас?

Сегодня любой режиссер, претендующий на звание серьезного, согласен: бытие буржуазии основано на преступлении. Образ этого преступления, вечный скелет в шкафу, на котором держится весь буржуазный дом, повторяется в кино бессчетное число раз. Весьма наглядно оно показано в мюзикле Ларса фон Триера «Танцующая в темноте».

Мечтающая поселиться внутри каталога модных вещей буржуазка невольно заставляет мужа-полицейского украсть все деньги у нищей эмигрантки, работающей на заводе. Эмигрантку зовут Сельма и играет ее модная певица Бьорк. Первое преступление вызывает второе: несмотря на почти полную слепоту, Сельма находит свои деньги и убивает полицейского. Если верить провокатору Триеру, этот сюжет пришел ему в голову, когда он изучал теорию «неэквивалентного обмена» в мировой экономике. Современные США поддерживают высочайший уровень жизни своих граждан лишь благодаря тому, что в странах третьего мира люди живут за всеми возможными чертами бедности. Благодаря неэквивалентному обмену каждый гражданин США, получая любые деньги (даже пособие по безработице), объективно является грабителем. Хочет он этого или не хочет, но он сует руку в карман остальному человечеству.

Это и называется «искусственно завышенный уровень жизни». Добрый и сентиментальный полицейский грабит слепую эмигрантку. Весь мир нагло ограблен ради того, чтобы жена американского полицейского могла позволить себе новые украшения. А сам он нужен, чтобы охранять процесс этого грабежа. Его жена, ни о чем таком не подозревающая, наивно верящая, что ее муж богат, у него наследство, символизирует неадекватное и опасное чувство естественности своего уровня жизни. Кто тут действительно слеп, так это те, кто думает, что они всего этого достойны, как ежедневно сообщает им реклама.

В оглушительной тишине финальной сцены Сельма висит в петле, туго спеленутая тюремными ремнями. Именно в таком положении сегодня находятся все нации — жертвы «неэквивалентного обмена».

5

У нас, начиная с 1970-х, складывалась собственная советская буржуазия. Это был тип, который еще не стал классом, но все сильнее хотел им стать. Он рос и влиял на культуру. Где-то на пересечении теневой торговли и номенклатурных семей возникал новый игрок. В начале перестройки его принялись по старой памяти клеймить в фильмах вроде «Змеелова», где советская буржуазия показана тупой и жестокой. Но вскоре новый класс окончательно взял верх и на экране появились бодрые кооператоры, которым не дают заработать всевозможные силы зла.

В питерском фильме «Лох — победитель воды» с Сергеем Курехиным, несмотря на некоторый абсурд сюжета, очень прозорливый финал: романтичный кооператор, торговавший компьютерами и в одиночку воевавший с мафией, в итоге становится главнейшим человеком в этой самой мафии и ему по телефону ежедневно диктуют цифры всех тайных банковских счетов. Комсомольские руководители, получившие разрешение податься в бизнес, криминальные братки, вчерашние фарцовщики, сотрудники НИИ, оставшиеся без будущего — новая русская буржуазия рекрутировалась из самых разных слоев.

Интересно сравнить три экранизации «Золотого теленка». В 1960-х, с Юрским, это была история о том, что миллионер, будь он тихоня или авантюрист, все равно не уместен в нашем обществе и обречен на проигрыш. В 1990-х, с Сергеем Крыловым, миллионер побеждал и получал все, вопреки устаревшему финалу романа.

Недавний телесериал с Меньшиковым вновь ставит очевидность такой победы под сомнение, но сомнение это уже не прогрессивного, а консервативного плана. Нам напоминают: мы в Азии, и здесь не просто ездят на верблюдах и кладут рельсы в песок, но правящий класс всегда и полностью совпадает с государственной администрацией, а значит, нет места для каких-то отдельных от власти, пусть и подпольных, миллионеров.

Параллельно буржуазии через кино пытались отыскать свой образ и русские гуманитарии. В 1980-х паролем идентичности для них были захаровские фильмы с Янковским, плюс Андрей Тарковский. Автопортретом был образ внутреннего эмигранта, не понятого тупым и жестоким обществом. Даже Штирлица — умного и печального разведчика в Третьем Рейхе — они ощущали как себя самих в позднем СССР.

Потом, в перестройку, энтузиазма прибавилось, и опознавательными стали фильмы Соловьева про Ассу, черную розу и дом под звездным небом. Разъезжавшемуся по швам советизму новое поколение гуманитариев противопоставляло свой раскомплексованный художественный экстаз и обаятельную невменяемость. Мафии в фильмах Соловьева противостоят бессюжетные сны, а государству — полулегальные рок-концерты.

С тех пор идентичность нашего гуманитарного слоя принципиально не менялась. Отечественное кино почти закончилось. Во второй половине 1990-х своими у российской богемы признаются картины сербского анархиста Эмира Кустурицы: «Сны Аризоны», «Андерграунд», «Черная кошка — белый кот». Атмосфера этих фильмов — гротескная и самоубийственная предельность поведения героев. Причем главные герои относят себя к народу, у которого нет будущего — алеуты, югославы, дунайские цыгане. Перед нами истеричный восторг наблюдения за собственной исторической обреченностью.

А каким мог бы быть главный русский фильм нашего времени? На это звание претендуют и «Статский советник», и «Турецкий гамбит» с «Девятой ротой». Но яснее всего новая русская мифология дана все же в дневном и ночном «дозорах».

6

Главный фильм эпохи Путина с самого начала был рекламой новой российской бюрократии. «Дозор» — это заказной портрет власти. Ее взгляд на себя и всю ситуацию. Ее самопиар и одновременно послание к управляемым. Именно «дозоры» должны объяснить народу, в чем отличие наступивших нулевых годов от ушедших девяностых.

Пятнадцать лет назад многим казалось, будто власть в России полностью приватизирована капиталом. Реальная власть (думали тогда) собственно и принадлежит капиталу, а все политики из телевизора — просто прикрытие. Однако в нулевых игроки поменялись местами. С самых первых кадров «Дозора» ясно: безответственная богема и безродная буржуазия должны оказаться над надзором национальной бюрократии. Да и весь фильм — просто художественно выраженная идеология новой российской бюрократии, переживавшей ренессанс и почувствовавшей свою силу хотя бы оттого, как лихо они сделали всех этих новых русских.

Темный капиталистический способ принуждения против светлого административного способа. Шкурный интерес против верности и служения. Темные в «Дозоре» работают за бабки, светлые — бескорыстно. Зачем бюрократии деньги, если ее собственностью и так является все общество?

«Дозор» показывает власть так, как власть хотела бы сама себя видеть и показывать. Она (власть) дана людям щедрой высшей силой, а вовсе не нанята за деньги. Власть в «Дозоре» это не те, за кого бросают бюллетени, а те, кто зажигает лампочку взглядом. А значит, тем же взглядом могут любую лампочку и выключить. Их поражение означает абсолютную катастрофу для всех. Власть дана, чтобы удержать мир от превращения в преисподнюю. Власть — это абсолютное и оттого никем не контролируемое благо.

Подлинная власть не может быть открыта и прозрачна. О каком контроле над властью может идти речь, если светлые маги срочно решают задачи предотвращения вселенской катастрофы, уготованной засекреченными темными силами? Полная засекреченность всего, связанного с властью, это не плохо, а наоборот, хорошо. Гарантия выживания, а не опасность. Взяв на себя величественную миссию всеобщего спасения, горсветовская бюрократия ежедневно спасает всех нас от мистических катастроф: от воронки, лавины и прочих землетрясений.

Имперский принцип непрозрачности власти наглядно показан в сцене, когда Горсвет создает свой невидимый антикризисный штаб по борьбе с воронкой в первой попавшейся квартире типизированных лохов-обывателей. Непосвященные в конспирологические тайны граждане не замечают, что в их квартиру кто-то вторгся, и мирно смотрят телевизор .

Демократия в этом мире не нужна и смехотворна. Во втором фильме есть сцена, когда Городецкого пытаются отговорить лететь за волшебным мелом в Самарканд. В ответ он вроде бы прибегает к самой настоящей демократической процедуре и громко обращается к гражданам пассажирам с вопросом:

— Люди, все хотят лететь в Самарканд?

Их нестройное хоровое «Даааа!» становится аргументом в споре. Вроде бы вот: мнение большинства учтено. Однако ни в какой Самарканд пассажиры все равно не попадают. Как только Городецкий понимает, что мел не там, самолет, ни у кого не спросясь, просто разворачивают.

Читай, дорогой зритель, послание по слогам: демократия это дурацкая процедура. Неприменимая к нашей экстремальной жизни, где ведут войну тайные элиты, которым не до блеющей толпы непосвященных статистов. Девяностые годы — хаотическая эпоха дележа, когда важнее была активность темных. Но теперь эта эпоха окончена: настало время, когда светлые будут охранять поделенное. Отсюда и бюрократия как главный герой модного фэнтези.

«Дозор» — картина конспирологическая. И как в каждой конспирологической системе, историю здесь движут не силы и законы (которые мы можем проанализировать и понять), а мифологические образы (которые требуют не понимания, а страха, трепета, поклонения и горячей любви). Изменить свою судьбу в видимом мире куда сложнее, чем поверить, будто ее определяют силы в невидимом. Любая конспирология это всегда хроника оккультной войны и элитарное знание для посвященных. Такие системы рассчитаны не на взрослых, а на подростков. Разбираться в таблице Менделеева сложно и скучно. Поверить, будто судьбы мира зависят от битвы темных и светлых на мосту закона — куда увлекательнее.

Взрослый считает, что у нас и нашей Истории есть смысл и мы можем сознательно участвовать в его развертывании. Верящий в конспирологию подросток будет до последнего спорить: смысл Истории принадлежит тайным элитам, а мы можем иметь к нему доступ, только если встанем над толпой слепцов и примкнем к одной из армий. Если убедить в этом всех и раз в десять-пятнадцать лет менять конспирологический сюжет, то общество действительно навсегда останется манипулируемой толпой потребителей, нуждающихся не в знании, а во все новых и новых поворотах конспирологического спектакля. Толпа, состоящая из людей, охваченных нарциссическим бредом собственной «посвященности», наименее способна к последовательному мышлению и самоорганизации для решения реальных проблем.

Ну, а в финале утверждается старая добрая имперская идея светлых: наше поражение означает абсолютную катастрофу для всех. Мы проиграли, и мир почти погиб. Поэтому, чтобы мир спасти, мы отмотаем все назад, в 1991-й. В поздний совок, а точнее, в советизм без коммунизма. В командно-административный режим, лишенный исторических амбиций, внятной программы и хоть какой-то надежды на человека.

В отличие от «Матрицы», дозоровская перемотка происходит не в мировых, но всего лишь в национальных границах. Горсвету в общем-то совсем неважно, что происходит за пределами России, и он согласен пустить там все на самотек. Вся структура дозорского мифа это не система мира, но только система России с ее ордынским и византийским происхождением. Да и апокалипсис показан национальный, а еще точнее, московский: страшный сон современной бюрократии с ее имперской идеей, православными упованиями и кагэбэшным прошлым. Такая бюрократия уверена: у капитализма есть лишь одна альтернатива — средневековый феодальный рай великих империй. Священный источник власти в таких империях покоится на могильном камне великого предка, перед которым все в долгу. Отличный способ для имперской бюрократии снять с себя в случае катастрофы всякую ответственность.

Империя

«Дозор» — имперское кино. В этом, а вовсе не в навороченных спецэффектах, секрет его успеха. Слово «империя» вообще одно из самых популярных в современной России. И не только слово: сама имперская идея это золотой ключик, открывающий сегодня любую дверь.

Спрашивать, зачем империя нужна — занятие бессмысленное. В империю нужно просто верить. Чтобы предъявить имперскую утопию, ее чаще показывают народу, чем объясняют. Ведь впечатлиться гораздо проще, чем понять. Империя предлагает себя как более прекрасная, а уже потом как более справедливая или еще какая-то реальность. Отсюда заинтересованность всех империй в создании собственного Большого стиля.

1

Вслед за восстановлением Храма Христа Спасителя над столичной рекой вознесся чугунный император с рулевым колесом, и это стало сигналом к новому имперскому буму в архитектуре. Теперь в офисных новостройках верхние перила могли быть вызывающе выше человеческого роста, потому что они для мифических гигантов, а не для смертных лилипутов. Повсюду цитировался ампир, возвели театры Калягина и Вишневской, во всех дизайнерских рекомендациях по обустройству офисов утверждалось, что чем выше начальник, тем ампирнее должен быть его кабинет. Привет этрусским вазам, лепным балясинам и бронзовой геральдике.

Вскоре в моду вошла и сталинская версия этого стиля: «Гал-Тауэр» на Маяковке, «Павелецкая-плаза», банк на Новинском бульваре, Тепличная улица, Куусинена, Долгоруковская — адресов все больше. Но самая обсуждаемая высотка — «Триумф Палас» на Соколе. Если верить риэлторам, квартиры в «Триумфе» скупает верхний средний класс. Чаще иногородний и старше среднего возраста. То есть те, кто с малолетства запомнил: лучшая жизнь бывает именно под сталинским шпилем и вот, наконец, накопил денег. Хай-тек или новый модерн для них не столь уютен.

Люди, которые до сих пор при слове «империя» хватаются за сердце, успокаивают это самое сердце тем, что «архитектурный сталинизм» ироничен. Он просто симптом того, что общество наконец перестало бояться своего прошлого и излечилось от травмы, а потому можно строить в любых стилях. Сторонники же новой имперскости, наоборот, надеются, что ирония со временем выветрится. Она просто дань вчерашним временам, когда любое высказывание нужно было маскировать под цитату и произносить с извинительной улыбкой. И когда ампир станет серьезным, символы вызовут к жизни содержание, цезарь дарует миру смысл, правильно завершится история, состоится утопия, время остановится, а пространство станет прекрасным.

2

Вместе с архитекторами подтянулись и прозаики. Новые писатели-империалисты заявили о себе в самом начале нулевых. Их эстетическим манифестом стал «Укус Ангела» — роман петербургского прозаика Павла Крусанова, объединившего литературных единомышленников вокруг издательства «Амфора». Сразу после выхода романа критики заспорили: а нравится ли Павлу описанная им реальность фантастической славянской империи с ее сверхчеловеческими фокусами, ведущими прямо к концу света? Не вполне было ясно — анти- это или просто утопия? Павел развеял сомнения, написав сотоварищи программу нового имперского искусства в совершенно мужском, византийском и героическом духе и даже обратившись к президенту с открытым письмом, в котором обосновывалась геополитическая экспансия и предлагалось в перспективе завоевать Босфор и другие проливы. Крусанов с тех пор закончил еще несколько романов с ностальгией по великим эпохам и мистической войной, создав целое направление в современной прозе.

Не отставали и москвичи. Александр Проханов превратился из специфического автора для завсегдатаев митингов в просто модного писателя с растущей аудиторией. Прижизненная литературная канонизация настигла империалиста Эдуарда Лимонова. Лимонов — самый часто упоминаемый молодыми авторами заочный учитель; а в случае новой звезды русской прозы — Захара Прилепина — и вполне даже очный наставник.

Романом-манифестом модного отечественного империализма стал «День Опричника» Владимира Сорокина, смачно описывающий новый дивный мир молодецких пыток, царских оргий и садистских озарений на государевой службе двадцать первого века. И хотя Сорокин не раз подчеркивал, что для него важнее артефакты и само письмо, а не рассказываемая история, всем ясно, что как и в случае с «Голубым Салом», книга будет воспринята остро политически. Только «Сало» обвиняли в порнографическом поклепе на недавнее прошлое, а новый роман раздражает многих именно неприличной рекламой самых травматических сторон кремлевской традиции управления. В новом романе Сорокина «Сахарный Кремль» только ленивый не усмотрел политической сатиры. Самые остроумные страницы — описание нелегкой и абсурдной жизни царских скоморохов недалекого будущего, садомазохистские игры нового боярства и национальные роботы, говорящие народными поговорками. Ключом к главному посланию романа для меня стал уличный стереоплакат с подмигивающим русским рабочим и лозунгом: «Строим великую русскую стену!» Сорокина явно пугает перспектива изоляции страны и победы в ней крайне правых настроений, и поэтому он написал классическую антиутопию, напоминающую местами чуть ли не Салтыкова-Щедрина. В стране, где население добровольно сожгло свои загранпаспорта и отгородилось от мира Западной Стеной, правит абсолютная монархия, народная магия и гротескный садизм. «По первой же читательской реакции я понял, что такой мир возможен», — заявил Сорокин. Себя автор называет «медиумом», а мотивом написания романа признает свои «нехорошие предчувствия». Главная российская проблема по Сорокину — «опричность», т. е. необратимая отдельность людей власти от остального населения. На прямые вопросы о прототипах автор шутливо ответил, что подсмотрел стиль опричнины у сотрудников ГИБДД на Минском шоссе.

Имперский писатель готов быть бичевателем, критиком, вольнодумцем и декадентом. Но без Империи он вообще никем себя не видит и опасается, что его ремесло приравняют к недорогим развлечениям. Такой писатель ратует за мир, в котором правит сакральность, не важно кем и как установленная. Мир вожделенной Империи логоцентричен и оперирует словами, а не зрительными образами, как западное «общество спектакля», в котором литература отделена от власти рядом промежуточных устройств. Если Император и не пишет сам, как Марк Аврелий, то уж точно распекает и учит писателей, как это делал Сталин.

3

В современной русской культуре торжествует Большой имперский стиль. На любом вокзальном лотке лежит сразу несколько захватывающих эпопей о мировых войнах, ведущих Киберкремль к космическому господству. Или авантюрных приключений в бескрайних просторах будущего евразийского государства.

Реагируя на это, западные эксперты утверждают, будто в России происходит реставрация советского строя. Отказавшись от демократических идеалов, страна якобы сползает к диктатуре. Для этих специалистов единственный выбор состоит между этими двумя «Д»: либо демократия, либо диктатура. Такая пара антиподов выглядит местами слишком наивной, а местами чересчур лукавой. Я думаю, что сегодня мы вынуждены выбирать между двумя совершенно другими вещами: бюрократией и буржуазией.

Борьба между этими двумя «Б» ведется хоть и не на уничтожение, но вполне ожесточенная. Решается вопрос, кто из них кому подчинится: бюрократия буржуазии или наоборот. Буржуазный проект говорит на языке западничества, индивидуализма и либерализма. В нем преобладают метафоры времени и прожекты будущего. Ключевые слова: успех, эффективность. Проект бюрократический выражается на языке евразийства и византизма, соборности и державности. Ему больше свойственны метафоры пространства и культ прошлого. Пароли: верность, служение.

Любимый миф бюрократии охранительный и геополитический — Россия может быть только нашей. Иначе она просто развалится на множество кусков, и состоится конец света. Ответный миф буржуазии — первенство бюрократов изолирует страну от мира и истории и тем самым создаст опасный спрос на холопство, обеспечит рост авторитарности как снизу, так и сверху, и сделает Россию абсолютно непригодной для современной жизни.

В Европе (скажем, во Франции) политический расклад довольно прост: есть левые, и есть правые. Но вот в России все чуть более запутанно. Одни левые выбирают бюрократию (потому что бессознательно полагают ее ближе к социализму), а другие вступают в альянс с буржуазией (потому что надеются — именно буржуазный проект создаст условия для возникновения принципиально нового общества). У нас выбор стоит не между некими правыми и некими левыми, а между правыми плюс левыми, которые действуют в интересах буржуазии, и теми правыми плюс левыми, которые действуют в интересах бюрократии.

Вот, к примеру, украинская «оранжевая революция». В Киеве именно буржуазному проекту Ющенко-Тимошенко удалось мобилизовать общество. На оранжевый майдан вышли все — от микрогрупп троцкистов и анархистов до правых маргиналов, распространявших в толпе брошюры «Як жиды купили Украину». В распоряжении бюрократического проекта Кучмы-Януковича так же был весь политический спектр, от «прогрессивных социалистов» Витренко до крайне правого «братства» Корчинского, но им мобилизация масс не удалась.

4

Может получиться, что вам отвратительны оба способа принуждения — и административный (бюрократы) и экономический (буржуа). Вы можете даже мечтать о сетевом обществе поствластных и пострыночных отношений — однако выбирать все равно придется из этих двух.

Станет ли в таких условиях деятель культуры поддерживать буржуазию? Как ни странно это звучит, но в России тот, кто мечтает о революции, именно буржуазию скорее всего и будет поддерживать. На Западе критиковать буржуазность значит выступать за утопический мир будущего. А в странах с советским прошлым такая критика оборачивается всего лишь поддержкой бюрократии.

Третьей стороны нет: или военно-чиновничья сила управляет рынком и торговлей — это называется «феодализм»; или рыночный интерес подчиняет себе аппарат государства, и это называется «капитализм». Капитализм исторически более прогрессивен, чем феодализм, а значит, чуткие деятели культуры скорее всего поддержат именно его. Однако поддержат не потому, что им нравятся буржуа, а просто потому, что еще меньше нравится чиновник. И только поэтому. Европа для них это не мир мегамоллов, а антибуржуазная культура. И Запад — не администрация западных стран, а определенная форма общественного договора между людьми.

Долгое время я считал, будто такое отношение к буржуазии само собой разумеется. Однако недавно известный поэт сказал мне:

— А чего такого-то? Я, например, всегда хотел быть буржуазным. Не всегда только денег хватало. Или ума.

И я задумался. Ситуация действительно странная. В европейских странах представить такое высказывание трудно. Там «буржуа» это позорный ярлык. А у нас — нет. Там музыканты, писатели и режиссеры из кожи вон лезут, чтобы продемонстрировать: мир капитализма им категорически не нравится. А у нас? Где рок-музыканты, поддерживающие политзаключенных? Спектакли солидарности с голодающими? Альтернативное кино, передающее пафос забастовок? Клипы, смонтированные из столкновений с милицией? Пресс-конференции писателей и выставки художников против участия России в империалистической агрессии?

Модная британская группа «CLF» вместе с докерами протестует против строительства в Лондоне астрономически дорогого монумента Миллениуму. Мегазвезда Боно из «U2» участвует в движении за списание долгов странам третьего мира. У нас же на память приходит только Кобзон с Киркоровым, приезжавшие к Белому дому развлекать пикетирующих шахтеров, но вспоминается тут же, что после каждого выступления звезды уговаривали мужиков собираться подобру-поздорову и мотать из Москвы на родину. Разберутся, мол, и без вас.

В чем же здесь дело?

Гуманитарии

Начну со сцены, на которую я наткнулся, перечитывая подборку «Новых сатириконов» за 1917 год. Аркадий Аверченко описывает там, как выступал на митинге с речью в поддержку Учредительного собрания. И вдруг некий человек из толпы, не дослушав, крикнул:

— Буржуй разговаривает!

Человек этот носил беспогонную, явно с чужого плеча, шинель, выражался некультурно и односложно и вообще стал для Аверченко, смущенного его репликой, фельетонным символом деклассированных масс.

1

Писатель пытается оправдаться. Он подробно разъясняет, что всю жизнь честно работал журналистом. И все свое скопил копеечка к копеечке трудом. А значит, в толк не может взять, отчего это его обозвали обидным словом «буржуй»? И вроде бы все правильно выходит. Аверченко — честный и воспитанный работник, а товарищ в сомнительной шинели еще неизвестно кто, не исключено — дезертир или вор. Однако если проследить дальнейшую судьбу писателя, начинаешь вдруг верить не Аркадию Тимофеевичу, а безымянному герою фельетона. Не экономически, конечно, но психологически, определение дано безошибочно верное.

Дело в том, что гуманитарий при капитализме слишком часто находится в идеологическом плену у того класса, к которому вовсе и не относится. А именно — у буржуазии. Современные гуманитарии совершенно неадекватно воспринимают себя и свое место в мире.

Как происходит идентификация современного гуманитария? Любого творческого интеллигента: журналиста, сценариста, филолога, художника, арт-критика, режиссера, писателя, музыканта и тех, кто только пытается ими стать? В сегодняшней России это довольно большой процент населения. В наиболее заметном своем варианте эти люди зовутся «богемой». В столице есть несколько клубов «ОГИ» («Объединенный гуманитарный проект»), где их можно наблюдать во множестве каждый вечер, живо обсуждающих себя за столиками с кофе или пивом.

Кем они себя видят? С кем солидаризуются? Ответ очевиден: с просвещенным буржуа, цивилизованным бизнесменом или работающим в интересах этого бизнесмена чиновником. Большинство режиссеров глотают слюну, мечтая о судьбе Никиты Михалкова, которому в 1990-х Березовский давал все, что нужно для съемок фантастически пошлого и мазохистского «Цирюльника».

При этом ясно, что на самом деле никаких общих интересов у художника и банкира нет и быть не может. Это общность всадника, который правит, куда ему нужно, и лошади, которая скачет под ним, куда прикажут. Художником при капитализме всегда пользуются. Потому что буржуа по-любому остается собственником. И гуманитарий нужен ему только как обслуживающий персонал, оформляющий и украшающий мрачноватую реальность, навевающий золотые сны, расцвечивающий рабство и т. д. Гуманитарий же снимает, пишет, сочиняет, анализирует — он наемный работник, вынужденный продавать системе свои возможности и результаты труда.

Верно? Вроде бы да. Однако никто из самих униженных гуманитариев не видит своего положения и не восклицает:

— Я — не он! Он покупает меня, и я его товар! Наши цели противоположны, и меня это категорически не устраивает!

Социальная пассивность и политическая нейтральность русской богемы поражает своей загадочностью. Эти люди видят себя не жертвой капитализма, а абсолютно посторонними. Им симпатичен мифический образ богемы, далекой от политики и живущей в метафизической вселенной своего воображения. При словах «класс», «революция», «социальная ответственность», «общественная миссия», «идеологическая роль» эти, в общем-то, неплохие ребята морщатся и противопоставляют всей этой скукоте собственные альтернативы: оккультизм, дзен, суфизм, растаманство, психоделический мир легких наркотиков, эстетизацию монархии, дикий туризм в экзотических регионах, и черт знает что еще. Слова же о том, что растаманский культ на Ямайке это антиимпериалистическое движение против американского Вавилона, магистр неотамплиеров Теодор Ройсс был активным анархо-синдикалистом, психоделическую революцию в 1960-х ее пророки понимали как первую стадию революции социальной, а монархия держалась не на сакральных полномочиях династии, а на столыпинских галстуках и ленских расстрелах, просто пропускаются мимо ушей.

Обычно гуманитарий воинственно аполитичен и считает это признаком своей образованности. Общество, где политика понимается как потешная борьба парламентских кланов, неизбежно теряет к такой политике интерес. Но в обществе, где люди забывают о политике, политики с такой же легкостью забывают о людях. Такое общество оскопляет само себя, лишает себя возможности дальнейшего исторического творчества. В таком обществе наступает пресловутая «биополитика» — административное решение конкретных проблем внутри вечной системы, контроль над видами и дозами массовых удовольствий. Гуманитарию положено знать это лучше всех остальных.

Как только гуманитарии выходят из уютных клубов для умных и озираются по сторонам, их душеспасительные иллюзии тут же рассеивается. На самый простой вопрос: за кого голосовать во время следующих парламентских выборов, у интеллигенции ответа нет. Кто-то бросается к Явлинскому — он все-таки гуманный, против войны. Кто-то к Лужкову — он все-таки не такой приватизатор. Кто-то к СПС — все-таки современные. Кто-то зовет голосовать «против всех», кто-то прислушивается к Березовскому — он все-таки против путинской диктатуры. Однако «своей» партии в этой игре у интеллигенции нет и быть не может. Ей нужна не другая партия, а другая система. «Свое» движение эти люди смогли бы создать только сами, соединив усилия с теми, кого выдавливает на обочину система контроля и игнорируют СМИ, с теми, кто всерьез планирует пустить капитализм под откос и начать новую жизнь.

2

Западные интеллектуалы поняли эту аксиому уже давно. Весь двадцатый век среди ярких творческих людей на Западе сторонников капиталистической системы не сыщешь днем с огнем, нейтралов не так уж много, зато противников — сколько угодно. Почти все авангардисты сотрудничали с левыми. Сорбонна была и остается рассадником «марксистской ереси». Нынешние голливудские звезды Шарлиз Терон и Стюарт Таусенд , а с ними модные музыканты Мано Чао и Танино Каратоне поддерживают антиглобалистов. И это не говоря уже о таких писателях как недавно прославившиеся Стив Айлетт и Стюарт Хоум, которые и есть эти самые «антиглобалисты».

Известнейший французский социолог Бурдье ходит в обнимку с фермером Бове, который бульдозером срывает с лица земли «Макдональдсы». А популярнейший из ныне здравствующих латиноамериканских прозаиков Эдуардо Галеано как может рекламирует мексиканских повстанцев-сапатистов. Влиятельный философ и психоаналитик нынешней Европы, Славой Жижек, проводит теоретические конференции, реабилитирующие Ленина и — вы не поверите! — «диктатуру пролетариата». Ванесса Редгрейв не только актриса мирового уровня, но и который год спонсирует троцкистов, дружит с Организацией освобождения Палестины и играет Брехта в бесплатном театре, открытом левыми для рабочих. Уж на что Микки Рурк, совсем простой парень, а и тот носит на плече наколку в поддержку ИРА, Джон Леннон, кстати, безвозмездно вкладывал в эту самую ИРА свои немаленькие гонорары.

Одной из самых радикальных форм современного искусства является так называемый «акционизм». Вот, например, Кристоф Шлингезиф, провоцирующий западногерманскую прессу, власть и обывателя.

Акция Шлингезифа в августе 2000-го развивалась примерно так: к нему, как к прижизненному классику жанра, обратилась администрация «Дойче банк» с просьбой организовать эффектную акцию, которая потом долго обсуждалась бы в прессе, особенно в журналах для интеллектуалов: непрактичный, но по человечески понятный снобизм «настоящих яппи» — финансистов нового поколения.

— Сколько вы готовы на это потратить? — сурово спросил Кристоф. Дабы не уронить репутацию крутейшего банка, заказчики назвали весьма увесистую сумму.

— Мелкими купюрами, — уточнил художник.

В назначенный день у центрального офиса «Дойче банк» собралась пестрая толпа панков, растаманов, репортеров, художественных критиков, политических активистов и любопытных туристов. Телевидение на опасной высоте кружило над зданием, фиксируя акцию из вертолета. В офисе банка нервничали. Никто не знал, что сейчас будет.

Шлингезиф появился на крыше в пижонском костюме и с несколькими раздутыми мешками. Вертолет пришелся очень кстати, лопасти создавали ветер. Остановившись на краю и сделав несколько приветственных клоунских жестов, Кристоф начал развязывать мешки и вытряхивать килограммы мелких купюр в наэлектризованный немецкий воздух. Люди внизу ловили халяву, толпа немедленно расползлась по проезжей части, остановив движение, полиция ничего не могла сделать, водители из машин и покупатели, выбегавшие из магазинов, забыв все, хватали бумажки, подпрыгивали и махали руками. В этот момент каждый сам мог оценить кайф и абсурд индивидуального предпринимательства.

Ребята из «Дойче банк» угрюмо наблюдали за бумажным дождем из окон. Они раздумывали, не стоит ли тоже выскочить на проезжую часть и собрать из-под колес хотя бы какое-то количество своих денег. Впрочем, Кристоф не подвел: акцию обсуждают до сих пор. Причем самые элитарные издания. Говорят, не все деньги из разбрасываемых оказались настоящими. Некоторые — ксерокс. Честно сказать, акция очень точно напоминала ремейк той сцены из первого «Бэтмена», где клоун-убийца в исполнении Николсона сорит по улицам деньгами, подначивая граждан к безумствам.

Общегерманскую славу принесла Шлингезифу акция «Миллион в озере». Тогда художник призвал всех сограждан, имеющих претензии к государству, бездомных, безработных и вообще недовольных буржуазным порядком собраться в «час Х» на берегу озера Вольфгангзее и дружно войти в воду. По его расчетам, миллион человек, участвующих в таком «революционном крещении», запросто выведет Вольфгангзее из берегов и затопит окружающую местность. Пикантность же плана состояла в том, что на берегу этого водоема находилась охраняемая резиденция тогда еще канцлера Коля, который в это время как раз проводил там всякие важные встречи со своими министрами-капиталистами и иностранными империалистами. Превратить дворец в подводное чудо, доступное исключительно аквалангистам — вот что задумал художник прямого действия:

— Я призываю всех подняться с социального дна и доказать власти, что дно — это ее, а не наше место.

Неизвестно, получилось бы все это и верны ли были расчеты. Зато известно, что ночью, накануне запланированного радикалами потопа окрестности Вольфгангзее напоминали мрачный фантастический фильм. По дорогам, полям и перелескам к месту встречи пробирались группы участников с фонарями. Многочисленные посты полиции на мотоциклах задерживали их «вплоть до выяснения цели прибытия». Людей блокировали на вокзалах целыми поездами, а сам Шлингезиф появлялся то здесь, то там в комбинезоне автогонщика и требовал свободного прохода для всех приехавших на акцию граждан. Этот заезд он явно проигрывал. Людей до воды добралось в несколько сот раз меньше, чем требовалось. Канцлер не превратился, как мечталось, в человека-амфибию.

Настоящих бойцов поражения лишь укрепляют. Во время Пасхи Шлингезиф, переодевшись в священника, вместе со своей свитой устраивал альтернативный крестный ход с альтернативными же требованиями отмены налогов и роспуска судов, мотивируя все это весьма точными цитатами из Святого Писания. Богобоязненный прихожанин, увидев два крестных хода, движущихся навстречу друг другу, не знал, к какому из них примкнуть.

На несанкционированных демонстрациях Кристоф со своими друзьями действуют обычно в полицейской форме: размахивают флагами и мерятся силами с реальной полицией. В новостной хронике противостояние двух полиций выглядит как настоящее высокое безумие. Предводительствуемая Шлингезифом толпа нищих, оголтелых и неравнодушных может заявиться с инспекцией в дорогой парфюмерный магазин и устроить там бурную дискуссию о модных запахах и популярных политических иллюзиях. В результате такого диалога с продавцами и покупателями магазин, естественно, закрывается. Кристоф и его труппа наведываются и в офисы крупных сект, например, в штаб-квартиру сайентологов, где Шлингезиф на полном серьезе и в присутствии многочисленных свидетелей полемизирует с сайентологическими толкованиями и методиками воздействия на психику подавленных капитализмом жертв. На избирательной кампании организованный им блок «Шанс-2000» предлагал каждому избирателю зарегистрироваться в качестве кандидата и самому за себя проголосовать, окончательно расторгнув таким образом общественный договор с государством.

Любил участвовать в выборах и другой всемирно известный акционист из Лондона Дэвид Сатч, не доживший нескольких месяцев до Миллениума. Он возглавлял «Монструозную партию лунатизма» и движение «Катитесь в ад!», которое участвовало в выборах под лозунгом: «Голосуйте за безумие и помните, что это разумный выбор!». На Даунинг-стрит его, облаченного в леопардовую шкуру, задерживали за организацию демонстрации, целиком состоящей из голых красоток: так выглядел марш протеста против запрета «наркотической музыки» на британском радио. В одном округе, помнится, конкурентом Дэвида оказалась сама миссис Тэтчер. Чувствуя, что силы не равны, Сатч попытался отказаться от участия в пользу своего терьера Сплоджа, заявив:

— Эту суку должен покрыть настоящий кабель!

Шокировавшая избирателей фраза стала припевом знаменитой панк-песенки.

Американский собрат и предтеча Сатча, Уэйви Грэйви выдвигал в американские президенты «первого в истории страны черно-белого кандидата»: пятнистого хряка Пегасуса. Он устраивал митинги в его поддержку, совал пятака к микрофону и дрался с полицией, когда та не давала свину высказаться. В этой президентской компании, кстати, участвовали сочувствующие движению группы «Jefferson Airplane» и «Grateful Dead». Они же поддерживали организованный на улицах сбор средств для «выкупа земли с последующим предоставлением ее самой себе».

Растаман-акционист Билл Сандерс, выражая свое отношение к подорожанию жилья, устраивал из выселенных домов настоящие психоделические шедевры, наполняя обреченные на снос здания куклами, манекенами, самодвижущимися и вызывающе звучащими механизмами, заводными игрушками и чучелами животных. А потом продавал потрясные открытки с надписью на обороте:

— Вы хотели бы жить здесь? Но этот дом уже уничтожен банкирами. Земля нужна им не за этим!

3

Впрочем, все это происходит лишь на Западе. Там любые, даже самые радикальные политические и художественные акции, гасятся равнодушием масс. Деятели культуры надрывались что есть мочи, но пока магазины полны, а телевизор демонстрирует сериалы, люди плевать хотели на их радикальные призывы.

А в России 1990-х ситуация была прямо противоположная. Магазины были пусты, по телевизору шло черт знает что, массы бурлили — зато деятели культуры не обращали на все это никакого внимания. Гуманитарии принципиально находились в стороне от процесса, и в результате недовольство масс осталось слепым и глухим. Ни в культуре, ни в политике интересных форм сопротивления так и не возникло.

И ведь нельзя сказать, что русская интеллигенция всегда была такой, как сегодня. Эта прослойка родилась полтора века назад, то есть одновременно с русской буржуазией. И с самого начала была ее яростным оппонентом. Кружки разночинцев, в которые входили почти все более или менее известные писатели, критики, филологи, этнографы той поры, начиная с молодого Достоевского и заканчивая Короленко. Лондонская деятельность Герцена, его дружба с Тургеневым и феномен тогдашней революционной эмиграции. Борис Березовский, кстати, отлично понимает всю потенциальную харизму этого не задействованного пласта и именно поэтому называет свой лондонский информ-проект «Колоколом».

Дореволюционная интеллигенция сочувствовала социализму, способствовала борьбе за него и отлично отдавала себе в этом отчет. Сегодня капитализм в России полностью восстановлен. Не только гуманитарии, но и все остальные оказались в прежнем, дореволюционном положении. Произошел откат назад, в масштабе, какого не знала история. Что ж? Значит, стоит ждать появления и новых революционных гуманитариев. Вряд ли стоит сомневаться, что русская революционная интеллигенция вскоре начнет возвращать свои позиции.

4

Та часть нашего сознания, с помощью которой мы воспринимаем «художественное», это и есть неистощимый ресурс всех альтернатив и утопий. В обычной жизни эта часть сознания зовется «воображением». В той же обычной жизни воображение используется, чтобы отличить красивое от нейтрального или уродливого. В жизни не обычной воображение могло бы покинуть отведенные ему обществом пределы, стать полем для изобретения нового общества и нового человека. Так называемое «воображение» сегодня есть не что иное, как избежавшая репрессий, продуктивная часть сознания. Именно поэтому она столь строго отделяется системой от всего «серьезного» (экономики и политики), запирается в относительно безопасном гетто («искусство»). Не понимая этого, невозможно понять не только всюду повторяемое «Красота спасет мир», но и «Вся власть воображению!». Этот лозунг восставших гуманитариев 1968-го будет казаться просто романтическим вздором уставших от зачетов студентов.

Левое искусство

Советское андерграундное искусство появилось во времена Хрущева. Коммунистическая власть не очень нравилась художникам и поэтам, и они критиковали ее, обычно с позиций западных либералов. Если советские чиновники боролись с американской моделью, значит (считали художники), эту модель стоит поддержать.

Так продолжалось до самого начала перестройки.

1

А в 1989-м, когда всем было ясно, что советская модель почти полностью развалилась, на журфаке МГУ состоялась конференция «Терроризм и текст». Группа художников нового поколения (Осмоловский, Пименов, Гусаров, Мавроматти) заявила о своем разрыве с прежней либеральной традицией и обращении к революционным и антибуржуазным идеям. Новая группа, взявшая название «Э.Т.И.» (Экспроприация Территории Искусства) ориентировалась на идеи дадаистов, футуристов, ситуационистов и современной контркультуры Запада. Чуть позже к ней примкнул арт-провокатор Александр Бренер. Помимо издания художественно-политического журнала «Радек» и других нерегулярных изданий, «Э.Т.И.» запомнились публичными скандалами, возбужденными против них уголовными делами, громкими обличениями новой власти, бизнеса и православной истерии, символическим захватом всевозможных объектов в центре столицы и т. п.

Первой акцией Осмоловского, получившей неслабый резонанс, было выкладывание из человеческих тел на Красной площади слова «ХУЙ», разобранного («стертого»?) кремлевской милицией. Это было пятнадцать лет назад. Уголовное дело за хулиганство длилось почти половину этого срока. Впрочем, информационная прибыль того стоила. О группе Осмоловского стали говорить:

— А-а! Знаю-знаю! Это которые «ХУЙ» на Красной площади выложили!

Власть, однако, собравшись с силами, переиграла-таки художника. После закрытия уголовного дела на той же самой Красной площади начали вполне легально играть в баскетбол, давать мутные рок-концерты и устраивать цирковые фестивали. Столь травматично и драматично начатая Осмоловским десакрализация святого места была, как и следовало ожидать, использована Системой в ее собственных целях.

Каждым новым скандалом Толик пользовался как трибуной для оглашения своих заостренно левых идей. Он переползал на пузе довольно широкую площадь во время проходившего там митинга непримиримой, но конструктивной и одновременно духовной, оппозиции. Дело было в феврале. Ползти через грязный соленый московский снег под ногами пенсионеров, с трудом держащих свои советские флаги и картонки со Сталиным — удовольствие для настоящих акционистов. Потом он кормил всех страждущих бесплатными хлебами у подножий новых идолов, возводимых злым волшебником Церетели, против которого акционисты не раз объявляли художественный джихад как против мага, воплощающего в бронзе излюбленные кошмары власти.

В советские времена власть грубо душила подпольное искусство и не давала ему стать мейнстримом. Сегодня ситуация изменилась. Влиться в мейнстрим просто: нужно всего лишь усвоить необходимые правила и вписаться в формат. И новый андерграунд это те, кто просто не желает успеха по принятым форматным правилам.

2

Я помню морозный день, все ту же Красную площадь, 1995-й год. Александр Бренер в боксерских трусах и перчатках разминается на пятачке Лобного места, пробуя ударами невидимого противника, и кричит:

— Ельцин, выходи!

Я стою на перилах Лобного и размахиваю большим черным флагом с изображением красного злого ощетинившегося кота.

— Выходи, подлый трус! — кричу я, стараясь, чтобы слова перелетели через зубчатую стену, достигли ушей президента.

— Ельцин, выходи! — кричит Бренер, боксируя воздух.

— Выходи, подлый трус! — снова и снова повторяю я, поднимая знамя как можно выше, чтобы президенту было из окна видно.

Через несколько минут к месту действия подъезжает машина с мигалкой и вышедшие из нее недовольные люди в форме все заканчивают.

— Он играет только в теннис, — сокрушенно кричит боксер Бренер, усаживаемый в авто.

Если бы президент вышел тогда, с ним, может быть, и драться бы никто не стал. Поговорили бы, как нормальные люди, посидели где-нибудь, в чем-то убедили друг друга. Но времена прямой античной демократии, когда каждый гражданин мог дотронуться до своего избранника на холме Нимф и обменяться с ним посильными соображениями, прошли безвозвратно. Избранников теперь транслируют с помощью ТВ, от их имени вещают уполномоченные лица, и непосредственность общения в общественной жизни давно уже недостижима. Многие тогда увидели это на конкретном примере.

Отсидев в амстердамской тюрьме за свой жест против коммерциализации авангарда (нарисовал зеленым спреем знак доллара на баснословно дорогой картине Малевича), Александр Бренер живет сейчас в Германии и активно участвует в деятельности тамошних антиглобалистов вместе с немецкой анархисткой и художницей Барбарой Шурц. Их совместная книга «54 технологии сопротивления власти» стала учебником для более молодых арт-радикалов, продолжающих линию «Радека».

Вместе с компанией московских акционистов, называвших себя «Фиолетовым Интернационалом», в течение 1990-х мы выходили на большие и серьезные митинги с транспорантами «Референду — муда!» или «Лойбы, канах!». Устраивали на ночном Арбате необъявленную «зарницу» с игрушечным оружием в руках, чуть было не окончившуюся настоящей стрельбой из-за недопонимания отдыхавших в одном из тамошних ресторанов крутых парней. Ходили по улицам с банкой заряженной воды, предлагая встречным опускать в нее медные предметы и ждать сегодня ночью контакта с внеземным разумом, о чем немедленно сообщать в редакции центральных газет, дабы прорвать информационную блокаду и донести до народа слова космических братьев. Клеили на жесть дорожных знаков свои «альтернативные» варианты, изображавшие многорукого бога, кентавра с косой на скользкой дороге и пограничника с собачьей головой, ведущего на поводке собаку с головой пограничника в фуражке.

Похожими акциями в Новосибирске занималась группа молодых умников во главе с Катей Дробышевой и Максом Неродой. Профессиональные уличные провокаторы: путают политикам карты, выходя на их демонстрации с портретами Сальвадора Дали и лозунгами вроде «Бало», «Зае» и «Ы-ы-ыть!». Оккупировав главные колокольни города, вызванивали там мотив шнуровского «Бумера». Ратуя за бесплатное распространение всех видов информации под черным лозунгом «Свобода! Равенство! Пиратство!» срывали акцию против пиратского кино и музыки, коллективно усевшись на диски и кассеты, предназначенные к ритуальному раздавливанию трактором. Переодевали статуи в парках. Разбрасывали на улицах горы мелкой монеты. Их метод: стрит-пати, флэш-мобы и другие вовлекающие спектакли всех типов. Цель — создание собственной реальности, не совместимой с системой товарного обмена.

3

Помимо арт-групп, в девяностых заявили о себе и отдельные художники, тяготеющие к осознанному конфликту с новыми правилами жизни. Самый яркий из таких, критически настроенных, одиночек это Дмитрий Гутов, беспощадно наезжающий на все неолиберальные мифы 1990-х, такие как идеология личного успеха, бессовестное заигрывание с большой прессой, конформизм в отношении новой власти, продажность олигархам. Выставка Гутова «Мама, папа и телевизор» представляла собой портретную галерею сфотографированных с экрана и сильно увеличенных лиц наиболее известных телеведущих и политиков (Любимов, Караулов, Дибров, Леонтьев, Немцов и др.) таким образом, чтобы эти лица производили впечатление разлагающейся трупной плоти. Многие критики встретили выставку без понимания и немедленно уличили ее в недостойном интеллектуала примитивизме, а более молодое поколение арт-радикалов, наоборот, было в восторге. Гутов, как будто назло идеологическим противникам, в следующий раз выставил копии черновиков Маркса, выполненные из стальной проволоки и открыл у себя в мастерской школу изучения английского языка, основанную на коллективном переводе и обсуждении каждой строки из «Капитала».

Главными поэтическими радикалами стали участники группы «ОСУМБЕЗ» — сокращение от «Осумасшедшевшие безумцы». Группа была основана Мирославом Немировым и тюменскими панками из команды «Чернозем». Сегодня «ОСУМБЕЗ» на глазах превращается в опознавательный знак нового поколения русского литературного андерграунда, сменившего прежних митьков (Тихомиров, Шагин) и концептуалистов (Пригов, Рубинштейн). Ну кто сегодня не знает их стихотворных строк «Хочу Ротару я пердолить»?

Самыми громкими голосами товарищества стали поэты Емелин и Родионов, заменившие богеме нулевых годов и Шиллера с Гете, и Ильфа с Петровым, и братьев Стругацких сразу. Плотник и интеллектуал Всеволод Емелин поначалу запомнился строкою «Чтоб твоей здесь не было ноги — шляйся к пидорасам в их проект ОГИ» и поэмами про скинхедов, а уже потом был распознан как мастер, блестяще умеющий в куплете передать все, о чем только что прочел в газете или увидел в телевизоре. Получается остроумная рифмованная публицистика по всему спектру, от войны в Грузии до экономического кризиса, а отдельные удачи — «Оцинкованный лист» и «Рабочие районы, где нету работы» — стали точной симптоматикой жизни гастарбайтеров или социального расслоения больших постсоветских городов

Мытищинского пиита Родионова будут помнить хотя бы только за «пельмени это устрицы пьющих людей» и за рэповую манеру исполнения, отправляющую в отпуск всех гришковцов. Пророчески потрясая своей крупно исписанной стихами тетрадью, притопывая, прихлопывая и брызгая бешеной слюной, Андрей доносит до нас невероятный лиризм кишащих бомжами подмосковных платформ, милицейских протоколов, пролетарских наркотиков и коктейлей, а также навязчивых идей, балансирующих на грани между белой горячкой и прочитанной в детстве фантастикой. Его выступления на московских книжных ярмарках обычно заканчиваются тем, что Родионову вырубают микрофон.

Бывает, впрочем, что выступления осумбезумцев проходят не только без микрофона, но и без специально приглашенной аудитории. «Безумный май» и «безумный июнь», проводимые ими по московским клубам, запросто могли перенестись в какое-нибудь кафе «Вепрь» на Пятницкой, где декламация вызывала непосредственную реакцию у милиции, а во время знаменитого июльского отключения света во всей Москве осумбезумцы вышли из клуба и безумствовали прямо на улице.

Кроме пары Емелин–Родионов, к товариществу примкнуло немало талантливых литераторов, вроде ироничного прозаика-абсурдиста Виктора Перельмана или Германа Лукомникова, более известного как «Бонифаций», автор мечтательных стихов «Если б я имел пизду!».

4

И все равно: никакого влияния на политику левое искусство ни в 1990-х, ни позже не имело. Вспомнить можно разве что конференцию «Сегодня Зюганов — завтра мы!» в Музее Маяковского во время президентских выборов 1996-го. С одной стороны, в ней участвовали почти все имевшиеся на тот момент арт-радикалы, а с другой — политические активисты РКРП, «Трудовой России», троцкистов, анархистов и экологов. Один из лидеров РКРП Борис Гунько даже подрался, разошедшись во взглядах, с арт-провокатором Бренером, но никакого другого продолжения это объединение не имело. Единственная левая газета, пустившая (ненадолго) на свои страницы авангардистов и весьма от этого выигравшая, это «Бумбараш», орган революционных комсомольцев — частное исключение, подтверждающее общее правило.

Для отечественных «красных» весь авангард — что-то вроде шедевра Остапа Бендера, написанного по тени Кисы Воробьянинова. И, наоборот, в глазах радикального искусства отечественные коммунисты это просто «хорошо организованные брежневские неандертальцы». Ни пресса, ни арт-критика не готовы воспринять союз политических и художественных революционеров как нечто логичное и вообще возможное.

На выборах мэра Москвы это так и смотрелось: наследники советского монументализма типа Церетели и Шилова поддерживают Лужкова, а авангардисты либо поддерживают Кириенко, либо вообще от всего устранились и ни в чем не участвуют. Даже галерист Марат Гельман, организовавший стиль выборов СПС, признавал, что ситуация, при которой авангардные художники поддерживают буржуазную партию СПС, не является нормальной. Марат напоминал, что вообще-то художественный авангард должен поддерживать наиболее адекватных левых. Проблема в том, что у нас нет адекватных левых. По крайней мере, организованных и заметных. Отсюда весь перекос. Именно поэтому вновь и вновь воспроизводится устаревшая (да никогда и не бывшая верной) схема: отсталые официалы (читай: «совки», централизованный спектакль, в данном случае проект Лужкова) борется против продвинутых неофициалов (читай: буржуа, распыленный спектакль, в данном случае СПС).

Между тем, политика внутреннего сдерживания альтернатив проводится не только и не столько отдельно взятой властью, но производится всей системой капитализма. В производстве и трансляции этой политики участвует сегодня все общество в целом и каждый из нас в разных ролях. Этой политике сдерживания может быть противопоставлена только обратная политика альтернатив: критическая теория + конкурентный образ жизни + опыт игры с правилами системы + создание зон автономии + трансляция и пропаганда всего этого через собственное информационное поле, что в эпоху Интернета делать намного легче, чем раньше.

5

Сегодня авангардное искусство и революционная политика не имеют друг к другу никакого отношения, ни у кого друг с другом не ассоциируются и сопротивляются порознь, в специально отведенных безопасных гетто, по специальным, не совпадающим, правилам игры. Нужно ли объяснять, что выигрывает от этого только Система.

Припоминаю, как в начале нулевых годов группа молодых московских акционистов собиралась в дорогой кинотеатр на сеанс «Бойцовского клуба». В том, самом пафосном, месте фильма, где темный двойник главного героя призывает своих адептов начинать драться без предупреждения прямо на улицах, провоцируя случайно встреченных людей, потому что ничего не бывает случайным, ребята в разных частях зрительного зала намеревались начать настоящий жесткий махач.

Они не знали, как будут развиваться события. Будут ли они драться только друг с другом или в свалку включатся соседи по креслам, перестав быть просто зрителями, восприняв призыв с экрана буквально — не знали, как скоро остановится сеанс, загорится свет и между рядами, чтобы тоже участвовать в этой акции, пустятся секьюрити.

Я хотел пойти в кино вместе с ними, но дело закончилось бесконечными обсуждениями возможных проблем и толкований такого «файтинга», и отправляться за своей дозой уличной войны вновь пришлось на несанкционированные шествия.

Зато в конце нулевых, приветствуя Санта-Кризис, уже другие акционисты заварили стальными листами и трубами дверь в столичный ресторан «Опричник», принадлежащий известному неоконсерватору с ОРТ Михаилу Леонтьеву. Дизайн ресторана был «актуальным», т. е. вполне в духе последних романов Сорокина. Пока московские анархисты отвлекали охрану, а никем не званые Дед Мороз и Снегурочка танцевали внутри, художники-акционисты снаружи работали сварочным аппаратом и дрелью, полностью блокируя вход. Вся аппаратура и материалы для акции позаимствованы с опустевших в связи с кризисом пафосных московских строек. Это очень прогрессивная акция и воистину «живое творчество масс», когда люди не ждут перемен и милостей от кризиса, а сами закрывают буржуазные рестораны с фашистским имиджем.

Лимонов и Мао

Из любого правила бывают исключения. Один из русских писателей вполне сумел поучаствовать в настоящей боевой политике. Эдуард Лимонов не только создал самую радикальную в нашей стране молодежную партию, но и отсидел за свою политическую деятельность в тюрьме.

Тюремное заключение Лимонова здорово сдвинуло настроения в обществе. В 1990-е русские гуманитарии шарахались от политики, как от чумы, а самого Лимонова вслед за газетами считали просто фашистом. При Путине Эдуард Вениаминович начал восприниматься многими как противник диктатуры и чуть ли не совесть нации. Телекомментаторы, колумнисты, музыканты и обозреватели глянцевых журналов стали хоть и нерешительно и только между собой, но все-таки повторять лозунги радикальной оппозиции. Из тюрьмы Лимонов вышел совсем не тем, кем туда попал.

1

Культовые заключенные, так или иначе попавшие в узилище за политику, есть в большинстве цивилизованных стран. Лимонова уместно сравнивать с краснокожим правозащитником Пэлтиером, афроамериканским журналистом Абу Джамалом или с итальянским профессором Тони Негри. Каждый из них стал не только лицом на модной майке, но и символом большого политического мифа. «Пэлтиер» — читай: сопротивляющиеся резервации; «Абу Джамал» — непокорные чернокожие; «Негри» — упрямые внепарламентские левые. Все они активно продолжают писать и выступать, отрабатывая взятые на себя роли. Что могло бы подразумеваться под фамилией «Лимонов», если бы суд все-таки дал ему двадцать три года заключения, которые просила прокуратура?

Большинство моих знакомых не могут внятно ответить, почему вообще Лимонов попал в тюрьму. От робкого и подловатого: «Самореклама» — до совсем уж беспомощного: «Всегда хулиганил». Трудно отделаться от соблазна простых и остроумных объяснений. Вспоминается, что одним из любимых фильмов Эдуарда был «Леон-киллер» — вот, мол, и заигрался с оружием, как любимый герой. Вертится в голове также умение Лимонова загораться страстью там, где у других не выходит.

Как-то он сказал мне:

— У нас не понимают, что такое политика, митинги. От них устают. А я после митинга чувствую прилив здоровой агрессии, эйфорию и эрекцию.

Националисты так и не признали его своим. Слишком нетрадиционен, да после размолвки с Жириновским он не очень-то и старался. Патриотов-державников он описывал либо как номенклатурных бояр-нарциссов, либо как галлюцинирующих рунологов-свастиковертов. С левыми не лучше. Дружба с Анпиловым кончилась взаимными обвинениями в провокаторстве. Во вступлении в зюгановский блок партий Лимонову отказали. КПРФ дважды выставлялась против него на выборах (в Твери и Георгиевске) — и дважды выиграла. Когда Лимонова посадили, это повторилось в Дзержинске, где заключенный писатель был зарегистрирован кандидатом. Если бы зюгановцы отказались от борьбы и пропустили Лимонова в Думу, это прибавило бы им гораздо больше весу-престижу, чем еще одно депутатское кресло. Но вряд ли в их партии кто-то так думает.

То есть ни обобщенным «мучеником русского народа», ни «красным узником» Лимонов не стал и стать не мог. И слава Богу. В новом веке ему не оставалось ничего, кроме как стать символом независимости суждений и поведения, безотносительно к национальности и актуальной политике. Привет Радищеву, Чернышевскому, Солженицыну и поэтессе Витухновской. Независимость эта обоюдоострая — Лимонов стоит в стороне и от «демократской коньюнктуры», которой всем несогласным вроде бы прописано придерживаться, и от приторно авторитарной системы путинских времен, метко определенных Дмитрием Быковым как «жэковский реваншизм».

2

В следственном изоляторе Лимонов вставал с подъемом в 6 утра, ложился с отбоем в 22. Во время часовой прогулки во дворике при всякой погоде отжимался, приседал, бегал на месте. Получал множество писем со всего света (в основном сочувственные). Несколько часов в день писал в соседней камере, если дозволяло лефортовское начальство. За первый год отсидки начал и закончил несколько книг. Бросается в глаза: написаны они не в пример лучше последних, конца 1990-х, сочинений. Впечатление, будто кто-то провел влажной губкой по сухой белесой доске и вернул авторскому языку, юмору и отчаянию все первоначальные достоинства. Когда сидишь дома и законно обладаешь псевдонимом Лимонов, не всегда важно, что именно ты отдашь издателям. Растет внутренняя инерция, рынок ее поощряет, провоцирует, пока все из тебя не выжмет. Другое дело, когда отжимаешься в лефортовском дворике, и по совокупному обвинению тебе грозит двадцать три года несвободы. Всякая инерция исчезает.

Главная из тюремных книг Лимонова называлась «Другая Россия». В ней он описывал, как видит будущее страны. Если Лимонову нужна ДРУГАЯ Россия, стало быть, не нужна ЭТА? Лимонов, он вообще против чего? Думаю, точнее всего сказать: против «девятнадцатого века», который у нас снова настает. Недаром самые энергичные и злые наезды в новых его книгах — именно на изучаемую в школе чеховщину, толстовщину и достоевщину, точнее, на их обволакивающую и тормозящую функцию в нынешнем обществе.

Конечно, Лимонов выступает не против того позапрошлого века, который был да сплыл и никак возвратиться уже не может. Он против его второго издания, необходимого жэковскому реваншизму вместо прежней и неуместной идеологии КПСС. Лимонов против России, читающей и смотрящей про сыщика Фандорина, пускающей слезу под Баскова, лакомящейся конфетами «Коркунов», а по будням разливающей под каторжную лирику «Русского шансона». Против России, понятой сквозь «Сибирского цирюльника» — не даром лимоновцы столько раз бомбили Михалкова порченными яйцами. Против России, новая идентичность которой выматывается из старого антикавказского лубка, воплощенного теперь в солдатских телесериалах и новом балабановском кино.

ЭТА Россия прикрывает новым «девятнадцатым веком» окончательное присоединение к третьему миру, странам мировой капиталистической периферии, «большой деревни» глобализма. Весь этот «Коркунов» необходим населению дабы как-то подсластить сию неприятность и оправдать действия сложившейся в девяностых элиты.

В учебниках истории эта не новая песня называется «Реставрация». Не удивительно, что Система, украшающая себя подобным образом, нуждается не только в шоколадном Коркунове, оперном Баскове, литературном Фандорине, кинематографическом кадете Толстом, но и в зловещих карбонариях-заговорщиках, винить коих в «нестроениях» было доброй чиновничьей традицией в царской России. Карбонариев срочно разыскивают и первых уже повыловили. Лимонов только самый заметный из них. Дальше заговорщиков будет больше, сомневаться не приходится.

Не учитывая этого мотива, классификаторы вечно будут щупать мимо, ломая перья по поводу: левый он или правый? Играет или серьезно? Императив Лимонова — идти против воли истеблишмента, и, между прочим, он делал так всегда. Начав в 1970-х как поэт, выступил против советской стерилизации языка и вообще образа жизни. Оказавшись в результате на Западе, мгновенно послал тамошние эмигрантские понятия, завязав публичную дружбу с разными «красными» и «рабочими партиями». В 1987-м, когда только ленивый не разоблачал сталинских репрессий, издал ностальгический роман «У нас была Великая Эпоха». Когда начали считать, что либерализм — синоним ума, делал в «Убийстве Часового» рекламу Чаушеску и боснийским сербам. Печатался в парижской «Идио», временно подружившей всех ультраправых и ультралевых мракобесов. Переехав в Москву, публиковался у Чикина-Проханова и вступил к Жириновскому. В 1993-м был на антиельцинских баррикадах. С Дугиным расстался из-за придворной (при всей ее готике) сути дугинской идеологии. Сегодня, на пике православной моды, подписывается за ислам и с пониманием пишет о люциферите Чарльзе Мэнсоне. На фоне культа семейных ценностей призывает отказаться от моногамии и жить «общинами сексуального комфорта». Наступающему «девятнадцатому веку» он противопоставляет все, что можно противопоставить — от штурмовиков Рэма и хунвейбинов Мао до ситуационистских арт-провокаций и панк-революции.

В конце 1990-х Лимонов собрал под своим запоминающимся флагом не безответственную богему, не озлобленных бритоголовых и не истеричных леваков, а тех, кто более или менее осознанно противопоставлял себя дискурсу Системы. «Другая Россия» — не проект будущих преобразований, а автопортрет таких людей. «Революция — сейчас!» — называется книга Ильи Стогова, на самую интересную треть посвященная лимоновцам. Название подсмотрел друг Стогова философ Секацкий в сортире Сорбонны: модный там антиглобалистский лозунг.

В своей книге Эдуард Лимонов утверждает, что доверяет лишь тем, кому еще не исполнилось тридцати. Считает лишь их способными на настоящее изменение общества. Это кажется утопией. Если бы совсем недавняя история не демонстрировала: утопия может стать реальностью очень быстро, хотя и не надолго.

Сорок лет назад «Великая пролетарская культурная революция», как ее официально именовали в Китае, достигла своего апогея. Сегодня она часто воспринимается как выходка экстравагантного императора-провокатора, китайского Калигулы. Между тем, добровольцы культурной революции воплотили миф о молодежи, которая знает нечто, не доступное старшим. О молодежи, которую можно использовать как таран для погрома устаревшего прошлого и которая выигрывает против любых самых могущественных структур. О молодежи как единственном до конца революционном классе. Именно этим мифом в современной России и планировал воспользоваться Лимонов.

3

Он был простым парнем из провинции Хунань. . Дед — разорившийся и потерявший авторитет деревенский старейшина. Отец держал маленькую лавку и хотел того же для сына. Однако Мао с детства читал средневековую литературу о завоевателях, мечтал о подобной судьбе и лавку не любил. Чтобы выбить из парня дурь, его в четырнадцать лет женят на местной девушке. Невеста старше жениха на два года и должна во всех смыслах сделать его мужчиной. Через два месяца он навсегда уходит из дома, чтобы никто и никогда больше ему не указывал и за него не решал.

В 1911 году юный Мао примыкает к восставшей армии, свергнувшей последнего китайского императора. Именно там, в походах, у костров он начинает писать стихи и понимает, что «винтовка рождает власть». Чтобы командовать, необходимы знания. Мао учится на педагога и увлекается Кропоткиным, но не забывает и о Лао-цзы. «Новый народ» — такое имя дает он созданной им организации студентов. Всю жизнь это останется его главной амбициозной целью — переделать человека и получить в результате новый народ с новыми стимулами, новой логикой, новыми способностями. Промышленная техника уже не орудие труда, но оружие борьбы рабочих за своё место в истории. Общество будущего это фабрика, собирающая нового человека. Новому человеку не понадобится власть над другими людьми, потому что у него будет власть над машинами и вещами. Революция начнется в крупных промышленных городах.

В двадцатых годах он самый успешный из красных комиссаров Китая и надежда Коминтерна. «Нам предстоит путь не экономической, но вооруженной борьбы», — формулирует Мао и, отказавшись от надежд на города, создает по всей стране труднодоступные партизанские базы. На этих базах он внедряет в головы крестьян свою доктрину народной войны: по всей периферии создать очаги восстания. Они вымотают центры и ослабят их. Следует стянуть к себе все ресурсы недовольства, а в финале нанести удар по главному городу. . Если это достигнуто на уровне района, пора переходить на уровень провинции. Готово на уровне провинций, пора переносить на уровень страны. На знамени новой партизанской армии — секира и молот.

С тех пор все удачные партизанские войны велись по этой схеме, а все неудачные пытались перепрыгнуть через какой-нибудь период либо замыкались в себе. Позже, в 1960-х, председатель попытается увидеть сквозь эту схему всю планету. На карте есть «офисные» и «пролетарские» нации. «Офисные нации» евро-американского «золотого миллиарда» эксплуатируют остальной, подчиненный им, мир, но рано или поздно мир отомстит. «Мировая деревня», вспыхнув как хворост, пойдет на захват «мирового города». Именно эти оригинальные гипотезы председателя и войдут в историю под названием «маоизм».

Гражданская война длится по-китайски долго. Лишь 1 октября 1949-го председатель провозглашает в Пекине на площади Тяньаньмэнь создание КНР. Дальше все развивается вроде бы по-советски: коллективизация, индустриализация, и романтику пора бы навсегда передвинуть в область застольных песен. Мао помогает корейцам воевать против американцев, как недавно помогал ему Сталин против японцев. На этой войне от американской бомбы гибнет его сын, отправившийся туда добровольцем.

В 1957-м Мао едет в Москву с последней надеждой — на атомную бомбу. Логика председателя проста: если вы не можете применить это оружие против США, то дайте его мне и я «упреждающе ударю». Не задумываясь, начну и выиграю. В результате не будет никаких Штатов, зато появится мировая советская республика.

Советский Союз к тому времени Председатель считал негативным примером отказа от борьбы. Страной бюрократии, которая однажды неизбежно захочет стать буржуазией. Хрущев ему вежливо отказывает и навсегда записывает китайского лидера в опасные для человечества авантюристы. Конечно, дело тут не в фанатизме Мао, а в его тонком пропагандистском расчете. Он отлично понимал, что бомбу не дадут, но зато сама эта история сделает его мировым лидером красных и харизматиком в глазах всего третьего мира, помешанного тогда на идее независимости от США. Хрущева же с его «мирным сосуществованием» станут называть предателем.

С этого начинается второй Мао и вторая, гораздо более известная, его революция.

4

К 1966-му правящая компартия Китая разделилась на два крыла. С одной стороны левые — Мао и шанхайцы: жена председателя, бывшая оперная звезда, создатель Красной армии Линь Бяо, идеолог Чен Бода. . С другой правые — генсек Дэн Сяопин и Лю Шаоци, возглавлявший отдел пропаганды. Правые выступали за дружбу с Москвой, частичное сохранение рыночных отношений, приусадебных участков, прежней системы образования и личной собственности. Мао обвинил их в «хрущевском курсе» и назвал «тайными реставраторами капитализма».

Искру для пожара высекла пьеса, где в скрытой форме, на средневековом материале, Мао и его окружение критиковались как не выносящие инакомыслия утописты.

— Отдел пропаганды нашей партии и пекинский горком нужно распустить! — заявляет Мао сразу после премьеры.

Непонятно только, кто это сделает. Внутри собственной партии шанхайцы, мечтавшие о «срочном создании нового народа с новой логикой и этикой», в явном меньшинстве. Тогда председатель находит силу за пределами партии. Это беспартийные студенты и старшеклассники, у которых нет дореволюционного прошлого. Глина, идеально подходящая для лепки нового народа.

— Мои ребята с глазами драконов! — обращается к ним председатель. — В ваших руках судьба мировой революции!

Именно хунвейбины, что означает «красная стража», разгромят переродившиеся горкомы и захватят нелояльные шанхайцам редакции. Будут выбрасывать высокопоставленных чиновников из окон, водить начальников по улицам в дурацких колпаках, заставлять их публично каяться перед толпой и колотить по их реакционным лбам красными цитатниками председателя.

Обычно беспорядки начинались с дацзыбао (дословно «крупно и от руки»). Эти ритуальные проклятия вывешивались в местах будущих столкновений: «Да будет праздник крови и труда!», «Рабочий, крестьянин и солдат против торговца, жреца и чиновника!», «Выбросим Конфуция, он высохший труп минувшего!». Довольно отвлеченные самодельные лозунги означали конкретную кровь, пощечину чиновникам и сиюминутный приговор. .

— Огонь по штабам! — пишет тушью и лично вывешивает свое дацзыбао председатель.

— А если у нас не получится? — спрашивают его самые осторожные товарищи.

— Я снова готов уйти в горы и вести там партизанскую войну! — смеется Мао. Никто никогда не узнает, насколько он был искренен в этом обещании. «Если вы намерены выпрямить что-то кривое, для начала сильно согните это в противоположную сторону!» — загадочно говорит вождь, но ближайшие к нему люди понимают, что он задумал.

«Мао Вансуй!» — дружно кричит весь одинаково одетый Китай по утрам. Лидера правых Дэна Сяопина вместе с другими «не искренними в самокритике» высылают перевоспитываться на тракторный завод. Правые критикуют Мао как крестьянского вождя и вспоминают, что он пришел в подполье поклонником князя Кропоткина, предлагавшего заменить всякую законность и власть самоуправлением вооруженных трудящихся.

По всему Китаю при хунвейбинских ревкомах создаются ньюпенги (дословно «комнаты изгнания бесов») — народные тюрьмы для перевоспитания подозрительных. Никто не скажет точно, сколько разоблаченных врагов не вернулось из этих «комнат», но счет шел на десятки тысяч. Партийная бюрократия не умела играть по уличным правилам и на глазах теряла все: положение, собственность, надежды и саму жизнь. В стране сложилось двоевластие: молодежные ревкомы против старых горкомов, коммуны против прежних партийных ячеек. Коммуны создавались цзяофанями («непримиримыми») — рабочей молодежью, готовой сделать общим все, вплоть до обуви и зубных щеток. . На свои марши коммунары выходили с кирками и лопатами:

— Мы идем хоронить четырех трупов — вашу культуру, выше мышление, вашу традицию и ваши привычки!

Миллионы высланы из городов на перевоспитание в сельские коммуны. На площадях горят костры из устаревших книг. Падают средневековые статуи во дворцах. «Мы разобьем всех идолов, чтобы изменить нашу жизнь! — написано на стенах закрытых тибетских монастырей. — Начнем великое уничтожение вредных иллюзий!» Позолоченные Будды выставлены на площади в дурацких колпаках с разоблачительными надписями. Чтобы избавить человека от иллюзий, по мнению вождя нужно сначала избавить общество от причин иллюзий, то есть от таких отношений, которые требуют маскировочной лжи. Мао выступает перед бескрайними толпами своих «красных стражников» с четырехчасовыми речами: забыть о материальных стимулах труда! Всем подниматься против начальства! Забыть о ваших родителях, они родом из прошлого! Насильно брить головы тем, у кого буржуазные прически!

Второй мишенью культурной революции были «распространители вируса буржуазности»: ученые и остальная интеллигенция. Мао поставил задачу: приблизить людей умственного труда к рабочему классу и оторвать их от сомнительных корней. Профессора после лекций мыли университетские сортиры или перевоспитывались на рисовых полях. . Урок в школе нередко заканчивался восстанием учеников, спонтанным судом и публичным избиением учителя.

Художники в обязательном порядке учитывали пожелания рабочих. Так, в старинных парках у дворцов цзяофани потребовали вставлять статуям стеклянные глаза, «чтобы не только мы видели прошлое, но и герои прошлого могли удивиться народным подвигам». Большинство театров закрылись, уступив свои сцены пропагандистским шоу и митингам. По просьбам хунвейбинов высшее образование сократилось до трех лет, из которых львиная доля времени отводилась изучению маоистской диалектики и истории революций.

Поразительно, но культурная революция при всем ее драматизме не стала крахом ни для науки, ни для экономики Китая. Именно в годы «красного угара» китайцы синтезировали инсулин, запустили спутник, создали оригинальную модель водородной бомбы и вполне успешно конкурировали с СССР в области исследования элементарных частиц.

Китайский ВВП вырос за этот период почти в два раза. Темпы роста производства составляли по 10 % в год. . Все это делалось без привлечения иностранного капитала. Главным капиталом назывался «энтузиазм разбуженных масс». Идеологи хунвейбинов утверждали, что их модель обгонит всех хотя бы потому, что оплата труда каждого работника оценивалась всем коллективом на общих собраниях.

Даже средняя продолжительность жизни китайцев, несмотря на повсеместное насилие, выросла за период правления «великого кормчего».

5

В 1969-м председателю казалось, что «ребята с драконьими глазами» завелись по всему миру. И осталось последнее усилие, чтобы новый человек, как гомункулус алхимиков, родился, наконец, из колбы. Мао видел себя уже не китайским, но мировым лидером.

Когда в 1970-м он понял, что международное восстание вновь отложено, то всерьез пытался упразднить свой пост Председателя и исчезнуть. Ему не дали уйти приближенные. Без него они не знали, что делать, потому что у Мао не было метода, но была великая интуиция. Его юмор стал мрачнее, а стихи — глубже.

Он подобрел к США и даже пригласил в гости президента Никсона. Пинг-понговые ракетки тех лет с портретами президента и Председателя стоят на сегодняшних аукционах сумасшедших денег. Помиловал Мао и то, что осталось от его партии. Разочаровавшись в реальности, вождь занялся собой, все реже показываясь на людях и все презрительнее воспринимая тех, из кого не получился новый человек.

— Не пора ли мне уже к Марксу? — спрашивал он своих девушек и добавлял, глядя на красный флаг в окне: — Я вижу себя обезьяной, всю жизнь игравшейся с зонтиком.

Вождь любил интенсивный и ежедневный секс. Презирая условности, он слушал доклады подчиненных в объятиях трех-четырех нагих наложниц. Прежде чем попасть к Мао в спальню, девушки проходили краткий курс маоизма и сексуальной даосской алхимии. Семьи наложниц считали хотя бы одну ночь с «великим кормчим» невиданной честью. После смерти вождя многие получили пособия на детей. В нынешнем Китае у Председателя есть сотни, если не тысячи, потомков.

Четвертая жена Мао была в восторге от его сексуальных возможностей, хотя он был старше ее на двадцать лет. Опасаясь импотенции не меньше, чем реставрации капитализма, до последнего года жизни Председатель практиковал эротическую магию, буквально поняв даосское учение о бессмертии того, кто лишит невинности тысячу девственниц. Успел он это сделать или нет, мы не знаем. Во всем, кроме секса, оставался аскетом: по-солдатски обтирался мокрым полотенцем, вместо чистки зубов полоскал рот чаем, спал без матраца на деревянном топчане, который возил с собой даже за границу. Есть любил традиционную крестьянскую дыню с перцем.

— Если бы Ленин пробовал нашу дыню, он бы тоже ее полюбил, — часто повторял Мао.

. Революция, как он и ожидал, в Китае наконец-то кончилась вместе с его смертью в 1976-м. Последнюю жену и ближайших трех товарищей тут же судили, переложив на них все грехи, а «кормчего» канонизировали. Нелюбимое им конфуцианство, т. е. традиционный китайский консерватизм (чиновники, ритуалы, уравновешенность и рациональность) восторжествовали очень быстро, правда, в сочетании с его же посмертным культом. Теперь, упокоившись в мавзолее, Мао стал в сознании миллиарда людей кем-то вроде основателя новой императорской династии. В этом есть противоречие, но «противоречие» было его любимым словом.

На купюре в 100 юаней до недавнего времени председателя изображали вместе с соратниками по партизанской войне. Теперь он остался там в одиночестве.

Красный пояс

«Красные стражники» и «неистовые коммунары» точно знали, что делают: создают будущее для всего человечества. Для наступления такого будущего достаточно было избавить землю от «высохших трупов прошлого» и расчистить место, на котором мог бы родиться завтрашний день. Оказалось, расчищали место совсем для другого — оно идеально подошло не для нового человека, а для государственного капитализма по-китайски: новая бюрократия успешно торгует дешевой рабочей силой и получает инвестиции со всего мира.

Когда в начале 1970-х Мао понял, что лозунг «Рабочий класс должен управлять всем!» остался лозунгом, энтузиазм хунвейбинов не бесконечен, новый народ не возникает, а бюрократия является незаменимой и неискоренимой силой, то согласился свернуть эксперимент и больше почти не выступал, шутливо называя себя «музейным идолом с трижды зашитым ртом». Мы все создаем общее будущее, а значит, и заранее осознаем его в себе, хотя бы отчасти. Смотрим из этого возможного будущего на себя, как на экспонат в историческом музее

Официально культурная революция продолжалась вплоть до смерти председателя, но самые рьяные сторонники «великого скачка в коммунизм» были отстранены от дел либо загадочно погибли. Хунвейбинов отослали в деревню, где бывшие профессора и партработники так и не справились с уборкой риса.

Отдельные коммуны цзяофаней дожили даже до наших дней. Это заповедники для тех, кто не смог или не захотел вернуться в так и не побежденную реальность. Там ежедневно читают речевки, проводят митинги, вывешивают лозунги и критикуют себя и других за буржуазные грехи. «Общим стал не только рис, но и палочки, которыми ты его ешь!».

Но, закончившись в Китае, революция покатилась дальше по всему третьему миру.

1

Мао превратился в мировой бренд почти сразу. В 1968-м молодежные бунты накрыли половину мира. Многим казалось, что нужно последнее усилие, чтобы старый мир был выпотрошен, выкинут и забыт.

В том году во Франции и по всей Европе портреты Мао украшали залы восставших университетов. Его идеями упивался изобретатель нового кино Жан-Люк Годар, снимавший кинолистовки на тему «Пекин и Париж рядом». В его фильме «Китаянка» студенты Сорбонны просыпаются под звуки пекинского радио, а по вечерам танцуют «Твист Мао». Интеллектуалы из «Либерасьен» творили из Председателя икону, старательно не замечая перегибов. «Наши родители годятся только на то, чтобы отправиться на перековку в трудовые коммуны!» — гласили настенные дацзыбао пылающего парижского бульвара Сен-Мишель.

В США главным маоистом был Хьюи Ньютон — основатель негритянских «Черных пантер». Журнал «Роллинг Стоун» сравнивал популярность этого негра с ведущими рок-звездами. Это он изобрел знаменитый плакат: фото белого полицейского с карабином и надпись «У вас есть оружие, но и у нас есть оружие!». Битник Берроуз в репортажах для «Эсквайр» писал, что Мао — единственный, кому есть что предложить сорвавшейся с цепи молодежи эпохи Вудстока. Энди Уорхолл тиражировал разноцветные иконы Председателя наряду с Монро и Гагариным. Звезды немецкого поп-арта Бойс и Иммендорф писали собственные «дацзыбао» и носили значки с председателем, именуя себя «китайскими художниками». Мао стал для них радикальным авангардистом и восточным волшебником, который знает тайну мировой революции, а «красный Китай» для европейской богемы превратился в «другую планету», позволяющую взглянуть со стороны на себя и свою роль в обществе. Такая точка зрения «извне» необходима для создания нового, как в искусстве, так и в политике.

Мао подчеркивал международное, а не национальное значение своих идей. Нужно было перехватить лидерство в коммунистическом движении у переродившегося СССР. Нужно было также сделать Китай лидером третьего мира, отодвинув Кубу. Разочаровавшийся в советской модели и покинувший Остров свободы Че Гевара признал правоту маоизма и стал его адептом в джунглях Конго и Боливии.

. У богатого Севера (нации-паразиты) остался технический прогресс и старая культура, но социальная история человечества дрейфует к бедному Югу (нации работники): «мировая деревня» идет на захват «мирового города». В своей геостратегии Мао просто взял рецепт победы китайских партизан в 1949-м и перенес его на карту всего мира. Создать на периферии партизанские регионы, окружить ими центр и, в конце концов, парализовать и захватить его. «Сделаем два, три, много Вьетнамов!» — поддерживал планы кормчего Че Гевара.

Однако всемирной революции в тот раз не получилось. Мао умер на руках у любимой наложницы Чжан Юфен, которую когда-то соблазнил в поезде, и превратился в рекламу на окнах китайских ресторанов. Че Гевара был расстрелян в боливийских джунглях и тоже стал рисунком на дизайнерских футболках. Сегодня в любви к нему признаются люди типа Артемия Троицкого. Модный критик ездил на кубинские похороны Че, состоявшиеся через тридцать лет после боливийской смерти. Происходит это так: сравни себя с Че, пойми, что вы с разных планет, купи майку с его портретом и покойся с миром.

Читателям русских глянцевых журналов стало казаться, будто Мао и Че — давняя история. Но им вообще много чего кажется… Иногда то, что давно всеми признано старым хламом истории, вдруг обретает черты антикварной и элитарной ценности, а потом возвращается окончательно, побеждая уже на массовом уровне. В нашей стране, да и во многих других, именно так случилось с державностью/церковностью/монархией. Но кто сказал, что такого же возвращения не может произойти с «давно пройденными» идеями красных революций?

2

В 2007-м, вооружившись чем Бог послал, боливийский народ сверг президента, разогнал правительство и парламент, за что ему пообещали новых президента, правительство и парламент, которые будут гораздо лучше. Но вооруженный народ сдаваться отказался, заявив: пока весь газ не станет нашенским и все янки не гоу хоум, стрельба и танцы будут продолжаться. Верховодил бунтом Эво Моралес, лидер «Движения производителей коки». Именно этот индеец, футболист и музыкант и стал в результате революции новым президентом страны.

Таких восстаний в Боливии за последние пять лет было несколько. Пару лет назад народу не понравился новый налог и через три часа после вечерних теленовостей в столице горели все правительственные здания. Боливийская полиция заявила тогда, что она народная полиция, ей нравится смотреть на огонь, и она никому мешать не будет. Боливийские пожарные дали всему, что горело, догореть, сообщив, что они народные пожарные и давно не видели такой красоты. Инстинктивная ненависть людей к своим городам и бессознательная тяга к уничтожению этих неадекватных гигантов прорвались наружу. Налог в итоге был отложен на неопределенный срок, а загнать раздухарившихся боливийцев домой удалось, только пообещав двинуть армию из казарм. Боливийский президент умудрился тогда остаться у власти.

Однако через два года все повторилось. И Боливия все равно стала частью того, что газеты теперь красиво называют «латинским красным поясом», а аналитики госдепартамента США — «новым Советским Союзом». Пояс этот не перестает всех удивлять. Удивляет Фидель тем, что сдюжил дожить до исполнения своих самых несбыточных мечт о «красном континенте». Удивляет бразильский президент Лулу, сделавший министром культуры хакера, сторонника полного легалайза кислоты и вообще человека, внешность которого не разглядеть из-за обилия дрэдов. Удивляют все они, когда вместе с президентом Венесуэлы Уго Чавесом, запускают собственный спутниковый телеканал «Телесур», направленный «против культурного империализма». На должность главного умника там приглашен индус Тарик Али — всемирно известный марксистский сочинитель.

США немедленно высказались в том смысле, что это вызов, и они такое телевидение будут глушить. Непонятны две вещи. Как глушить спутник? Технически это почти невозможно. И зачем его глушить? Пока «Телесур» показывает только передачи про латиноамериканскую музыку тире литературу.

3

Считается, что началось все с Мексики. А точнее, с тамошнего штата Чиапас и субкоманданте Маркоса. Пятнадцать лет назад партизаны-сапатисты захватили столицу этого штата. Кроме обвинений в адрес марионеточных властей, разоблачений коварных планов США и проклятий олигархам, «покупающим и продающим землю под нашими подошвами и воздух в наших легких», субкоманданте в маске читал стихи (свои и Шекспира) и противопоставлял Белый дом фантастическим животным древних индейских сказок. Весь его облик, движения, слова, звучащие сквозь дым постоянно тлеющей трубки, выражали харизму. Весь он был увешан «сакрализаторами»: фонарик на шее средь бела дня подчеркивал подпольное (андерграундное) происхождение, пятиконечные звезды на фуражке соединяли с традицией партизан прошлого, костяные бусы и амулеты говорили о народности, сотовый телефон и ноутбук придавали продвинутости.

— Мы приделали курок к вашей мечте, — говорили партизаны индейцам и журналистам. Журналисты рассылали по редакциям факсы о новом полевом командире, бросившем вызов конституционному строю и территориальной целостности. Маркос сделался моден до неприличия. Сегодня его образ, не спрашивая, используют в рекламе мебели и презервативов. Сапатистская смесь Че Гевары с Кастанедой идеально подошла неформалам-антиглобалистам из богатых стран.

Грезы и экзотика, впрочем, ненадежное оружие, и, конечно же, за метафорами у Маркоса имелась идеология. Вот она:

Когда обнажается иллюзия перемен, дальнейшая перемена иллюзий перестает устраивать. С этого начинается герилья (партизанская война). Все, что происходит в мире, отныне происходит именно с тобой. Новое есть преодоление, а не переодевание. Новое наступает там, где заканчивается Обмен и начинается Дар. Отсутствие воображения у левых провалило их мировой проект. Им не хватило радости, чтобы продолжить революцию. Отчаяние и капитулянтский «политический реализм» стали их уделом. Они забыли, что восстание и праздник это синонимы, а политэкономия слепа без поэзии. Герилья — способ покинуть мир, в котором ты, как и другие, есть просто предмет. Герилья — способ прикоснуться к истории и выбрать себе прошлое, позвать к себе самого себя. Герилья вербует тех, кого смерть пугает меньше, чем отсутствие реальной жизни. Есть сто способов поддерживать иерархию. Герилья — единственный способ ее отменить. Герилья идет везде. Она — шанс сделать так, чтобы конец капитализма не стал концом человечества.

Сапатистский эксперимент в отделившемся от всего мира Чиапосе продолжается. Там больше не рубят священных индейских рощ, американские компании не разведывают нефть, и вообще все решают общие собрания местных жителей. Такая вот получилась власть советов по-индейски. Сам Маркос по-прежнему носит маску и как можно чаще употребляет «мы» вместо «я». Газеты пишут о нем как о «первом в истории вожде с закрытым лицом». Соединенные Штаты Маркос пугает тем, что обещает попробовать избраться в мексиканские президенты. Учитывая его статус партизанского святого, шансов победить у него предостаточно.

Появление сапатистов встряхнуло страну. В Мехико крестьяне с мачете в руках и со свиньями на поводках врывались в здание Конгресса и срывали работу парламентариев. Их не устраивала нерентабельность большинства населения. При окончательном глобализме шестьдесят процентов человечества будут нерентабельными, т. е. совершенно не нужными для мирового рынка. Эти люди ничего не производят на продажу и почти ничего не потребляют. Потом, воодушевленные манерами и успехом Маркоса, левые стали брать в Латинской Америке страну за страной. Где законно, как в Бразилии, Эквадоре или Венесуэле. А где и не очень — вплоть до революции в Аргентине и восстания в Боливии.

4

А дальше пошло еще веселее. Летом 2004-го «товарищ президент» Венесуэлы Уго Чавес выиграл навязанный ему оппозицией референдум и теперь руки у него свободны. В ночь победы референдума толпы в красных майках и бейсболках ликовали на улицах. Чавес в красной рубашке махал им из своего окна и пел в микрофон революционные песни про Боливара. Заявленная им революция продолжается. То есть Чавес и дальше будет ставить свой рискованный эксперимент: сколько нефти, земли, недвижимости можно перераспределить в пользу народа, оставшись при этом у власти? Понимая, что такую важную для США страну как Венесуэла (пятый поставщик нефти в мире) в покое не оставят, Чавес заявил о международном характере своей революции и объединился для этого в блок с Бразилией и Эквадором.

Когда-то Уго был звонарем в церкви, увлекался бейсболом, хорошо пел серенады под гитару и мечтал стать художником. Но вместо этого отправился в армию. Полковник, сочувствующий марксистам и коренным индейцам, в 1994 году он с группой хорошо вооруженных товарищей захватил президентский дворец Мирафлорес и телецентр, огласил в прямом эфире свою утопическую программу реформ, прочитал пару любимых стихотворений и спокойно сдался — такой метод прихода к власти сам он считал недемократичным. Так как переворот был бескровный , Уго дали всего четыре года весьма сносного режима. Это оказался правильный пиар. Когда в конце концов он вышел на свободу, никого популярнее в Венесуэле не было. Так что победить на президентских выборах не составило труда. Венесуэла единственная, наверное, страна, где «запрезидентские» митинги собирались сами собой и где их регулярно разгоняла полиция, как люмпенов и смутьянов.

Уго сделал ставку на молодежь, любящую оружие. Венесуэла давно уже лидирует по рождаемости на всем континенте. Сегодня на улицах Каракаса полно подростков и даже девушек, в камуфляже и с оружием.

— Молодежь это моя бомба! — открывает Чавес секрет успеха.

На дискотеках популярен чавистский хип-хоп с неизменным припевом: «У! А! Чавес но се ва!» (Чавес не уйдет!).

Его политической опорой в городах стали бригады тупамарос — вышедшие из подполья городские партизаны с черно-красной звездой на знамени. Известны они отстрелами кокаиновых королей, публичными порками проворовавшихся чиновников, мотоциклетными рейдами по богатым кварталам, забрасыванием дорогих вилл дымовыми шашками и приветствием «Фуэрса!» (Сила!), при котором полагается не жать руки, а сталкивать кулаки.

Официальным цветом своей политической линии Чавес сделал темно-красный цвет густой человеческой крови. С его одобрения три миллиона гектаров земель отобраны крестьянами у латифундистов, которые их даже не обрабатывали, в надежде найти там нефть. Когда захватчики угодий спросили его, надолго ли это, товарищ президент ответил:

— Я не даю вам гарантий. Их нет ни у кого. Но я дам вам автоматы!

Это понравилось людям больше, чем любые заверения. При нем построено пять городов дешевого жилья. Туда переселены бывшие гетто. Тает безработица и невежество. Сбиты цены на Интернет, а бензин стал стоить 4 цента за литр.

«Авторитарный» Чавес не закрыл ни одного телеканала или газеты, хотя половина прессы настроена против его «социализма XXI века». Пять лет назад поддерживаемая США оппозиция устроила античавистский путч, который идеально бы удался, если бы не толпы, хлынувшие на улицы, разблокировавшие президентский дворец и парализовавшие деятельность путчистов. Барабаны — сальса — скандирование лозунгов — автоматы в сотнях рук спасли тогда президентскую революцию.

Чтобы превратить обычную горизонтальную толпу в пирамиду социальной иерархии, в нее втыкают финансовую ось. Полюс прироста капитала вращается и накручивает нас на себя. Возникают «этажи», «положения», «репутации», «места». Иногда кажется , единственное, что сегодня противопоставлено финансовой оси это одинокий зов муэдзина на минарете. Но выясняется, полно упрямцев, равно далеких и от биржи и от мечети. Они желают наматывать общество не на доллар и не на Коран, а на «боливарийскую революцию», заштриховывающую красным страну за страной. Чтобы стать ближе к истине, нужно обобщать то, что видишь. Чтобы стать ближе к справедливости, нужно обобществлять то, что видишь – верят в этих новых красных странах.

5

Чавес настолько фактурен, что стал образцом для целого поколения «новых красных президентов». Например, для бразильца Лулу Игнасио де Сильвы. Этот делает в Бразилии примерно то же самое, что Чавес в Венесуэле: руководит раскулачиванием и частное превращает в общее. Лулу собственноручно машет красным флагом, произносит многочасовые речи и обещает вытащить регион из преисподней. В стране, где на момент его победы больше половины людей жили «за чертой», а все земли сосредоточились в руках одного процента, звучит это неслабо.

Революция Лулу выглядит непривычно. Так, например, среди советников революционного президента с самого начала было несколько богословов.

— Пафос бразильского эксперимента не в том, чтобы изгнать хозяев и начальство, — рассуждали они. — А в том, чтобы не было принадлежащих и исполняющих. Чтобы каждый нес добровольную ответственность за все, что делает. Христианская любовь между людьми невозможна там, где их стравливает между собой частная собственность.

Наличие «красных католиков» в команде Лулу обеспечило ему сносные отношения с церковью. Зато его не терпят банкиры: Бразилия это единственная страна в мире, где финансисты регулярно устраивают забастовки. Лулу еще сильнее, чем Чавес, подчеркивает международное значение происходящего в его стране. Особенно ему близки идеи «молекулярной революции»: Система всегда способна подкупить и прослушать единое движение с общим центром. Но она ничего не сможет против тысяч самостоятельно действующих и свободно общающихся малых групп: не хватит никаких денег и никаких агентов.

Лулу считает, что новое в истории создают те, кто способен преодолеть инерцию и рискнуть, объединившись с такими же «неадекватными» ради никому заранее не известного результата. Чем выше, чем буржуазнее слой общества, тем реже там встречаются такие перспективные типы. Соответственно, чем богаче страны, тем меньше там этих полезных бактерий развития. Отсюда вывод: человечество спасется именно через третий мир.

6

Интересный регион эта Латинская Америка. Чавес — архетип того, как нужно делать революцию и остаться при этом в живых и у власти. Фидель и колумбийские повстанцы отвечают в этом континентальном спектакле за стойкость и аскетизм. Мексиканец Маркос изобретает новый язык, Лулу больше всех нравится европейским интеллектуалам, а все остальные миксуют их черты по желанию.

Финансовый кризис 2001-го в Аргентине закончился восстанием. Президент бежал из своего дворца на вертолете. По требованию вооруженных пикетейрос магазины раздавали еду бесплатно, а рабочие переводили брошенные хозяевами фабрики в свою собственность. Первой такой «пролетарской крепостью» стала фабрика «Брукмен бразерс» по пошиву элитных костюмов. В результате к власти пришло очень осторожное правительство, пытающееся угодить сразу всем и имеющее один аргумент:

— Мы все же лучше Чавеса.

Аргумент этот срабатывает для тех, кто носит элитные костюмы, но пикетейрос, по-прежнему объединенные в уличные комитеты и не сдавшие стволов, очень недовольны. Они спят и видят «сделать все, как в Венесуэле». В Сальвадоре бывшие партизаны из «Фронта имени Фарабундо Марти» вернулись к власти и обещают народу «свой боливаризм». В Никарагуа с сандинистами произошло тоже самое. В Чили «партия коммунистов» объединилась с «партией гуманистов» для повторения этого сценария . Нечто подобное заваривается по всему континенту. Мало кто знает, что произойдет завтра, и многие говорят: утопия.

Я думаю, это правильный диагноз. Утопия — это то, к чему вечно стремится история. Причина движения. Лежащий за пределами реальности идеал. У животных нет утопии, потому что у них нет истории, а есть только личная жизнь. Человека отличает как раз способность превращать свою утопию в реальность. Как это сегодня происходит в «латинском красном поясе». . В «боливарианских» странах клеят на заборы и стены популярный плакат молодого мексиканского дизайнера: к карте США приделана рукоятка так, чтобы получился угрожающий разделочный тесак с зазубренным лезвием, занесенный над головой утопии южных соседей.В ответ на такие «стереотипы» новый президент США, в отличии от своего предшественника Буша, подчеркивает «нейтральность», а это именно то, что нужно для континентальной победы «красных».

Антиглобализм и Интернет

Что бы там ни писали глянцевые журналы, гражданская война идет не только в странах третьего мира, но и в самом сердце Запада.

Одно из имен этой войны — антиглобализм.

1

О симпатиях к антиглобализму не раз заявляли модные писатели Фредерик Бегбедер, Чак Паланик и Дуглас Коупленд. На их акциях часто можно видеть Оливера Стоуна, Томаса Винтерберга, Ванессу Редгрейв, Кена Лоуча и «самую антиглобалистскую пару Голливуда» Тима Роббинса со Сюзен Сарандон. Стиль их настенной агитации изобрели лучшие уличные художники – . Бэнкси покрыл половину европейских стен мегафонами на танковых гусеницах и банкоматами, из которых течёт кровь, не отстающий от него Обей (он же Фейри) расклеивал тысячи цветных афиш с альтернативной геральдикой сопротивления. В музыке связь уличных бунтарей с богемой еще заметнее — Мано Чао и Тонино Каратоне придумали «антиглобалистский шансон». В Британии песни специально для демонстраций пишут лидеры чатов «KLF», а группа «Chumbawumba» прославилась тем, что продала свою песню в рекламу «Дженерал Моторс» и пустила все полученные деньги на борьбу с этой корпорацией. В США на той же роли — «Rage Against The Machine». Звезды индустриальной музыки «KMFDM» назвали последний альбом «АТТАК» по аналогии с одноименным движением. И даже самые респектабельные вроде «U2» и «Pet Shop Boys» с их недавним альбомом «Фундаментал» поспешили отметиться как сочувствующие.

Атмосфера рок-фестиваля царит и на антиглобалистских форумах. Все ходят в футболках Class War (написано шрифтом «Карлсберга») и Anti-Capitalism (шрифтом «Кока-колы»). Пляшут вокруг горящего чучела со знаком радиации, Голливуда и Большой восьмерки, а потом шумно встречают дочку Че Гевары Алейду.

Выпив «Мекка-колы» (в отличие от коки этот «жидкий шербет» здесь пить не зазорно, так как арабская корпорация финансирует палестинскую борьбу), все расходятся по акциям. Игра в гольф на центральных площадях. Блокада выходов крупнейшего торгового центра под лозунгами:

— Не проводите время с детьми! Вы еще не все купили! Это и есть жизнь! Поддержите экономику!

Внутри торговых залов «покупатели» раскладывают на полки принесенный со свалок мусор. Делегация клоунов в камуфляже строем отправляется на вербовочный пункт и просит отправить их в Ирак: уж они-то умеют устраивать шоу. Целый час сотни активистов заказывают еду в закусочных и, не заплатив, отходят от касс, «передумав» в последний момент.

Вечером все, кто не попал в полицию, собираются на общий митинг, переходящий в дансинг и фаер-шоу.

2

О том, когда именно появился антиглобализм, написаны десятки книг и тысячи статей. Хотя на самом деле никакого «появления антиглобализма» не было. Термин придумала пресса: на митинги, собиравшие сотню-другую активистов и неформалов, стали приходить десятки тысяч, и понадобилось новое словечко, чтобы все это описать. СССР пал, и всем казалось, будто история кончилась, а впереди — сытое бесконфликтное существование. И вдруг, всего за несколько месяцев, возникло целое движение. Во Франции интересы мелких фермеров, недовольных включением страны в мировую торговлю, выражает гроза Макдоналдсов и модифицированной картошки, Жозе Бове, регулярно попадающий за свои скандальные акции на месяц-другой в тюрьму. Городских радикалов представляет тридцатилетний почтальон и велосипедист Оливье Безансено, набравший на последних президентских выборах почти пять миллионов голосов. В США обе этих аудитории удалось объединить Ральфу Найдеру, «третьему кандидату» на президентских выборах, который ходит в джинсах и обнимается с растаманами. Барак Обама, кстати, начинал политическую карьеру в рядах движения Найдера.

Впрочем, само понятие «лидер» антиглобалисты стараются не использовать. Их «движение движений» построено как сеть без центра. Антиглобализм это тысячи автономных групп, связанных через Интернет. Новая идея может возникнуть в любом узле сети и ее подхватят все желающие. Они не просто считают эту форму адекватной времени, но и видят таким все посткапиталистическое будущее. Самоуправление потеснит государственную власть. Конкуренция уступит солидарности. Польза заменит прибыль. Репутации будут измеряться знаниями, а не деньгами. Наемный труд станет необязательным. Этот «другой мир» не рождается в единственно правильном месте, чтобы начать оттуда триумфальное шествие к окраинам. Он возникает сразу в ста местах одновременно и движется отовсюду. Вот семь самых заметных цветов антиглобалистского спектра:

CNT, CGT и другие радикальные профсоюзы. В идеале ратуют за переход предприятий в руки трудовых коллективов, а пока устраивают забастовки, нередко с захватом заводов, портов и складов.

Негосударственные организации (НГО) — сотни комитетов, ведущих бесконечные кампании протеста и привлечения внимания. Особенно заметны своими бойкотами «Кока-колы», «Нестле» или «Найка», который использует тяжелый детский труд в третьих странах.

«АТТАК» и другие друзья третьего мира. Требуют списать долги отстающим странам и, учитывая их колониальное прошлое, оказать немедленную помощь всем тамошним голодным, больным и неграмотным. Где взять на это деньги, им подсказал нобелевский лауреат и экономист Джеймс Тобин — обложить жестким социальным налогом все биржевые спекуляции. По его расчетам, перечисленные проблемы такой налог решит всего за год.

Радикальные экологи. Последователи Андре Горца и Мюррея Букчина считают, что ответственность за потепление и загрязнение лежит не на «человеке вообще», а на рыночном мышлении и потребительстве. Критикуют парламентских зеленых и даже «Гринпис» за излишнее уважение к частной собственности. Называют своим героем американского экотеррориста Унабомбера.

Автономы и анархисты из движений «Адбюстерс», «Блэк Блок» и «Ла Баста!». Самая заметная на улицах и непримиримая часть сети. Бросают торты в гламурных идолов и камни в полицию. Блокируют уличное движение на сотнях велосипедов и всегда готовы к строительству баррикад из горящих машин. На демонстрациях поджигают банки и дорогие отели. Лозунг: «Другая жизнь, несмотря на капитализм!». Эту другую жизнь налаживают в сквотах, т. е. пустующих домах, куда заселяются самозахватом.

Крестьянские и фермерские союзы. Борются с диктатурой общего рынка, сделавшей нерентабельным сельское хозяйство целых стран. Весьма радикальны и часто перегораживают трассы тракторами или вываливают тонны навоза на главные городские площади.

Троцкисты, маоисты и другие левые «ультра». Выступают за возврат к революционным традициям прошлого и радикальный передел собственности. В отдельных странах (Голландия, Дания) на волне антиглобалистских выступлений им удалось создать вполне влиятельные фракции в парламенте.

3

Антиглобалисты восхищались тем же самым мексиканским субкоманданте Маркосом, которого брали за образец латиноамериканские «красные президенты». Согласно торговому соглашению НАФТА, США должны были добывать нефть на священной земле индейцев, и это привело к восстанию. Армия Маркоса захватила весь штат Чиапас, а сам субкоманданте в черной маске еженедельно через Интернет бомбил человечество письмами о волшебных жуках, мудрых старцах, говорящих статуях и особенностях войны в джунглях.

В поддержку мексиканских бунтарей высказались тогда многие — от вдовы Миттерана до писателя Габриэля Гарсия Маркеса. Всемирное движение в поддержку восставших индейцев и стало сигналом к рождению антиглобализма. А когда люди с подобными идеями стали приходить к власти по всей Латинской Америке, то именно к ним потянулась радикальная молодежь. Именно в Венесуэле, Боливии и Бразилии антиглобалисты проводили свои первые всемирные форумы и планировали грядущие выступления.

Первой пробой сил стал Сиэтл. Тогда-то пресса и окрестила их «антиглобалистами». Имя прижилось, хотя, по сути, оно было совсем неверным. Антиглобалисты вовсе не протестовали против глобализации, они мечтали о «глобализации в пользу людей» и требовали предоставить людям такую же свободу передвижения по миру, какую сегодня имеют деньги.

Дальше были Лондон, Вашингтон, Давос, Прага и Гетеборг, где полиция боевыми патронами стреляла по ногам демонстрантов, чтобы прекратить разгром делового центра. Каждый раз антиглобалисты выдумывали нечто новое: переодевались в полицейскую форму, метали камни катапультой, переплывали реку на надувных плотах, взламывали сайты противника и блокировали дороги инсталляциями из пластиковых труб. Все, что связано с ВТО, Всемирным Банком, международными бизнес-форумами и вообще транснациональным капитализмом, нуждалось теперь в ограждениях из режущей проволоки, тысячах полицейских и бронетехнике.

Это была первая психологическая победа. Высшие чиновники и крупнейшие бизнесмены выглядели отныне как инопланетные захватчики, отделенные от порабощенного населения высокими стенами и целой армией робокопов. Такая телекартинка напоминала фильмы в стиле киберпанк. Организаторы саммитов советовали бизнесменам сменить деловые костюмы на футболки и джинсы, чтобы не стать на улице мишенью насилия.

После первых же столкновений бунтари были так потрясены комментариями прессы, что решили создать собственные СМИ. Так возникли «Индимедиа» — более ста сайтов почти на всех языках мира. Корреспондентом может стать любой доброволец. Никакой официальной редакции, гонораров и запретов. Черные палатки с большой белой буквой «i» можно видеть везде, где идет уличный бой или уточняется тактика глобального сопротивления. Хватает и бумажных изданий, вроде журналов «Слежка за корпорациями» и «Автономное пространство». В Лондоне вещает боевое радио «РампАрт». А лондонский мэр Кен Левингстон замечен в особых симпатиях к умеренному крылу движения.

Антиглобалисты регулярно проводят собственные форумы без насилия и уличных спектаклей. Но пресса уделяет им ничтожно мало внимания. Таковы законы нынешних медиа: разбитая витрина или разрисованное лицо в сто раз интереснее самых позитивных предложений по экономике и экологии.

4

Мартовским утром 08 года тысячи немецких подписчиков «Ди Цайт» получили свой номер газеты с другими новостями из другого мира. Бунтари издали свою версию крупнейшей газеты, полностью скопировав её дизайн. Замах у антиглобалистов нешуточный. Они планируют похитить у Системы самых креативных, чтобы те разработали модель лучшего будущего и просчитали сценарий внедрения такой модели. Взять на себя роль, которую в ушедшем веке играла социал-демократия, сдавшая свои позиции. И даже: подготовить среду для нового международного восстания. Пропустить человечество через «улучшайзер» революции. Посторонние аналитики оценивают явление скромнее: еще один альтернативный образ жизни для революционеров без революции. Место, где богема может удовлетворять свои политические амбиции.

От России на антиглобалистские форумы ездит пара профессоров-социологов и несколько безобидных студентов из движения «Вперед». Попытка устроить что-нибудь веселенькое на саммите Большой восьмерки в Петербурге-2006 обернулась комичным сидением полусотни молодых людей на запертом стадионе. Россия оказалась недостаточно развитой, чтобы возникла полноценная ветвь движения, и при этом недостаточно отсталой, чтобы появилась партизанская версия, как в третьем мире.

На пути социальной мобилизации у России лежит океан нефти. Бездонное черное золото, помноженное на столь же неисчерпаемый ресурс имперско-советского холопства. Подземный океан и школа КГБ позволяют длить все как есть неопределенно долго. Зачем что-то делать и заново изобретать самого себя, если все вроде и так неплохо? А когда захочется чего-нибудь посвежее, то на старом холсте можно нарисовать модную евразийскую декорацию и с умным видом порассуждать об особом русском пути.

5

Один из самых важных фронтов антиглобалистской революции — виртуальная реальность. Именно в Интернете, по мнению апостолов нового мира, и должен родиться завтрашний день.

Разговоры о наступлении «информационной» эры вошли в моду тридцать лет назад. С легкой руки теоретика Дэниэла Бэлла тогда же был поставлен знак равенства между «постиндустриальным» и «информационным» обществом. А философ Элвин Тоффлер обнаружил в мировой истории три главных революции: аграрную (когда люди осели на земле и перешли от охоты к земледелию), промышленную (когда производство стало полностью серийным и конвейерным) и, наконец, информационную (из которой и родится принципиально другая цивилизация).

Информация это нервная система цивилизации нового типа. В глобальном информационном пространстве стирается четкая грань между работой и досугом. А главное, больше не важна территория: твоими близкими становятся те, с кем ты связан через коммуникации, а не соседи по дому и улице. Так заканчивается национальная и государственная идентичность. Теперь твоя жизнь, то есть пространство, в котором ты можешь посылать и получать сигналы, находится везде, по всей планете.

Новая элита это люди, наиболее способные к освоению и распространению новых знаний и технологий. Живой иконой таких людей стал в 1980-х Билл Гейтс. Над прежней экономикой и государственной властью надстраивается более важный информационный этаж. Информация отныне это самая актуальная форма существования капитала. Невесомая, но всем управляющая волшебная материя, к которой постоянно растет доступ через «гипермедиа» — компьютеры и телекоммуникации, слитые воедино.

Будущее виделось теоретикам как постоянная инновация, приносящая невероятные прибыли и решающая любые проблемы. Эти решения будут рождаться в лабораториях интеллектуалов и кластерах-технопарках, которыми покроется планета. Человек будет создавать только знания, а прежний труд полностью автоматизируется. Одним из первых политиков, уверовавших в этот проект, стал президент США Рональд Рейган, а в следующие двадцать лет поверили и многие остальные.

6

Первым замеченным конфликтом в новом мире стало вопиющее информационное неравенство. Степень конкурентности медиа и подключенность населения к Интернету теперь решали вопрос о независимости целых стран. Тот, кто не успел выпрыгнуть из индустриализма, обречен на роль неудачника. Раньше страны третьего мира покупали на Западе машины, а теперь они станут покупать решения. Если же неудачник упорствует и отвергает чужие решения (блокирует информацию), он становится изгоем и частью «оси зла». Войной или миром, но информационная метрополия начинает управлять новыми колониями, поставляя туда сначала технологии, а потом и политические рецепты.

Вторым конфликтом, внутри самой «информационной метрополии», стала дуэль двух новых классов людей: кибер-лордов и кибер-партизан.

Кибер-лорды это тип элиты, скупающей чужой интеллект. Владельцы софтверных компаний, обладатели прав на интеллектуальную собственность, хозяева новых инфраструктур. Их предельная цель — запатентовать все, что можно, от генома человека до компьютерных игр и жить за счет ренты с использования этой информации, как когда-то феодалы жили за счет земельной ренты. Собственники виртуального пространства стремятся к монополии и стараются исключить конкуренцию, запретив даже электронные библиотеки. Типичный судебный процесс наших дней: «Соникблу» против телеприставок, позволяющих пропускать рекламу в записанных телеэфирах и вообще дающих «слишком много возможностей». В новом дивном мире вы не сможете бесплатно переписать ни один диск, фильм, песню, программу. А DVD, купленный в Париже, бесполезно вставлять в плеер за пределами Евросоюза.

Кибер-партизаны это те, кто бросает вызов власти новых лордов. Они действуют от имени когнитариата — работников нематериального труда — и пытаются представлять интересы обычных пользователей. Герт Ловиник, Тимоти Мэй, Джон Барлоу и большинство тех, кого назвали «сетевыми интеллектуалами». Информация для них это общественное достояние. Доступ к знаниям и технологиям есть важнейшее гражданское право. А ограничения в этой области, коммерческие или правовые — покушение на свободу личности. Их символ — «Википедия», энциклопедия, которую создают и используют все желающие.

Они ратуют за свободное и бесплатное распространение программ, за программы с открытым кодом, поддерживают пиратство. С их подачи сеть «Нэпстер» начала свободный обмен музыкой через Интернет, а когда ее вынудили отказаться от изначального альтруизма, было уже поздно, потому что появились сотни аналогичных сетей. Сейчас то же самое происходит с кино.

Виртуальное пространство эти люди хотели бы превратить в «сад Академа» — абсолютно свободную творческую лабораторию по созданию и распространению лучшего будущего. Там должны возникнуть новые правила без вмешательства прежних элит и любых видов власти. Звуковая метафора этой мечты — джангл, техно и другие виды цифровой музыки.

7

Один из главных современных теоретиков информации, автор «Галактики Интернета», Мануэль Кастельс, выделяет две конкурирующие модели нового общества: калифорнийскую и финскую.

Калифорнийская мечта родилась в Силиконовой долине, где вчерашние неформалы, вернувшись в общество, начали создавать новую экономику и ее технологии. Бум доткомов (торговых компаний, действующих исключительно в Интернете) убедил их, что главное условие будущего процветания это свобода рынка и невмешательство государства. Маленькие виртуальные компании должны постоянно возникать и распадаться, и это сделает мир прекрасным. Частный бизнес в информационном обществе впервые станет свободным и бесконечно пластичным.

Если верить журналу «Вайрд», рупору калифорнийцев, либеральная демократия, о которой мечтал еще американский президент Томас Джефферсон, состоится по-настоящему только сейчас, с появлением Интернета, «более важного для человечества, чем изобретение огня». Подзабытый буржуазный авантюризм нашел себе новое пространство — виртуальное. Там рождается калифорнийское постчеловечество — биотехнологическое воплощение социальных преимуществ «виртуального класса». В идеале постчеловечество это отказ от человеческого мозга и переход от государства людей к государству бессмертных машин. Цифровые биты гораздо лучше не только живых клеток, но и второсортных атомов.

Разработкой более близкого будущего занимается идеолог «Вайрд» Николас Негропонте и его «Лаборатория медиа», придумавшая когда-то рабочие столы для персональных компьютеров и интерактивные симуляторы городского пространства. «Виртуальный класс» будет жить в умных домах и носить в одежде «активные бэджи», позволяющие начальнику или полиции знать местонахождение гражданина. Общаться мы станем чаще с машинами, чем с людьми. Простой тостер научится не только жарить хлеб, но и сообщать последнюю цену на ваши акции. Ваш холодильник будет звонить вашей машине, чтобы заказать ей недостающие продукты и т. п. Три четверти нынешнего населения планеты в этой модели лишаются гражданских прав или чувствуют себя так, словно у них эти права отняли. «Цифровым бомжам» никто не предлагает билета в постчеловечество.

Финская модель не столь утопична, зато очень социальна. Креативному бизнесу калифорнийцев скандинавы противопоставляют креативное государство. Именно государство, как институт, не ориентированный непосредственно на прибыль, станет главным агентом будущего. Оно обеспечит переход от сырьевой экономики к инновационной и гарантирует удешевление технологий. Именно так, при решающей государственной поддержке, добились успеха «Нокиа» и «Эриксон». Потом были законы об обязательном подключении всех домов к Интернету и эксперименты по переходу целых деревень на беспроводное подключение. Перевод в цифровой формат работы медицинских и общественных служб, первое место в мире по мобильным телефонам на душу.

Финскую модель, зародившуюся в скандинавских университетах, сегодня выбрал не только Евросоюз, но и многие растущие экономики третьего мира. Индии ее собственные кластеры приносят 16 % ВВП. В Бразилии правительство открывает бесплатные Интернет-кафе, финансирует производителей дешевых ноутбуков, а все чиновники перешли на «Линукс», отказавшись от услуг Била Гейтса с его ненавистным «Микрософтом». Поддержка свободного программного обеспечения заявлена там как приоритет власти. Недавно Гейтсу стоило немалых усилий удержать от такого же сценария Перу.

8

В этом новом информационном обществе, где бы вы ни находились, на вас постоянно устремлены видеокамеры. Реалити-шоу, вроде «Большого брата», и вебкамеры, позволяющие смотреть чужую жизнь — всего лишь игровая метафора параноидального состояния современного человека: за вами следят.

Еще недавно обнаружение систем тотальной слежки, вроде американского «Эшелона», вызывало скандал. Но после 11 сентября наступило время, когда абсолютный контроль над личностью морально оправдан «террористической угрозой».

При необходимости частная или государственная спецслужба узнает о вас все: сколько денег у вас на кредитке, где вы находитесь, с кем и о чем говорите по телефону, кому отправляли письма, на какие заходите сайты и т. п. Сбылись многие пророчества антиутопистов, описывавших нечто подобное уже давно. Это настолько очевидно, что об этом постоянно снимают кино: смотрели «Враг государства» с Уиллом Смитом? По сценарию, правда, сама Система всегда оказывается вполне невинной, а слежку за людьми организует какой-нибудь отбившийся от рук и забывший о правах личности «стрелочник» — генерал, олигарх или конгрессмен. Но вы же понимаете, на то оно и кино.

Модная тема слежки намекает на более глубокую проблему — контроль над сознанием. У Оруэлла в романе «1984» диктатура грубых запретов и приказов воплощала все, что человек ненавидит. Но у другого антиутописта — Хаксли в «Новом дивном мире» — Система использовала все, что человек обожает и чему вряд ли может противостоять. Вместо страха там работал соблазн. В новом обществе непосредственный опыт заменяется сообщениями телевидения. Отныне важно только то, что замечено телекамерой. Потребности толпы можно не просто предсказывать, но и программировать. СМИ становятся экраном, защищающим элиту от общества. Экраном, с помощью которого необходимые элите идеи, завернутые в самые соблазнительные образы, усваиваются массами.

И что получается?

Корпорации никогда не были так могущественны, как сейчас. Именно на них работает медиакратия, а роль государств в управлении постепенно тает. Зато растет роль экспертов-толкователей, объясняющих нам, что именно и почему хотели сказать медиа. Рейтинг людей и товаров зависит лишь от того, как часто их показывают по телевизору, а информационная зависимость «медиасапиенса» подобна наркотической. Это означает окончательный провал демократии. Или (как полагает модный философ Славой Жижек) долгожданное обнаружение того, что никакой демократии никогда нигде и не существовало.

Для религиозного сознания все это — четкие приметы царства Антихриста. Наступил момент, когда реальность покрылась слоем непроницаемых иллюзий, намертво отгораживающих человека от действительности и ее Творца. Нет ничего странного, что сектанты бегут из этого Вавилона и живьем закапывают себя под землю. Для них это единственно возможный выход — но что делать всем остальным? Тем, кто не хочет закапываться?

Элиты и массы

Как это ни обидно, но вашу жизнь определяют медиа. Хотя с другой стороны, вы ведь тоже можете определять жизнь медиа. Технологии сейчас доступны любому. Сегодня любая группа или даже любой одиночка в состоянии создать собственную газету или телеканал.

1

Начиналось с самого простого: персональных сайтов, новостных лент. Так возник, например, вполне уважаемый ныне ресурс «Полит.ру». Никто не запретит вам собирать, комментировать или выдумывать собственные новости и меняться ссылками с такими же энтузиастами. Можно самому снять любое видео и выложить на своем блоге в «Живом журнале». В России именно ЖЖ стал самой популярной формой тактических медиа. Обратите внимание: после очередной драки кавказцев и националистов в центре Москвы агентства ссылались на двух разных блогеров, снявших столкновения мобильными телефонами и совершенно по-разному откомментировавших событие. А простой милиционер из метро, который завел ЖЖ, вдруг стал популярным экспертом по всему, что касается московской милиции, и начал печататься в большой бумажной прессе. Самодельный ролик, пародирующий рекламу стирального порошка, может сделать исполнителя звездой модного кино.

Набирает популярность лайфкастинг — видеодневник, снятый крошечной камерой, передающей кадры на ноутбук. А уж программы «Аймуви» или «Файнл-кат» позволяют делать монтаж, титры и озвучку ничем не хуже, чем на федеральных каналах. Широкополосный Интернет позволяет принимать сетевое ТВ. В Италии такой канал, «Телестрит», сыграл важнейшую роль в кампании против премьера и медиаолигарха Берлускони. В 2001-м, во время восстания в Аргентине, тысячи людей отсоединяли кабель ТВ и смотрели через сделанные из вилок антенны пикетейрос — альтернативные новости. По всей стране действовали две сотни локальных передвижных пунктов вещания. Существуют «Индивидео» и «Джи-эн-эн» (Gverilla News Network), где всевозможные активисты отчитываются о своих акциях и излагают свои претензии.

Тактические медиа позволяют высказаться, собраться на флэшмоб или вечеринку, поделиться впечатлениями но, конечно, не могут пока конкурировать с большими медиа. Вряд ли кто-то из них к этому всерьез стремится. Речь скорее идет о том, что сегодня у нас есть выбор источников информации и легкая возможность самим стать одним из них. Скажем, во время украинской «оранжевой революции» на Майдане постоянно работали веб-камеры, которые смотрели все, кто не верил телевидению.

Впрочем, об Украине стоит поговорить поподробнее.

2

— Человек, способный раскрутить пару рок-групп, способен раскрутить и революционного вождя средней вредности, — предупреждает большой технолог Глеб Павловский. Речь о событиях в Украине — об оранжевой революции. Вернее, не о самих событиях, а о российской на них реакции. А реакция российской элиты выражалась в те дни одним словом — паника.

Медиазавры, аналитики, губернаторы и министры — все боятся Украины. Павловский опасается, что точно так же все случится и в России, которая «не готова к новым революционным технологиям эпохи глобализации» и вот-вот «сорвется в новую революцию». А потому предлагает властям немедленно освоить ноу-хау по предотвращению.

— Может, оно и хорошо, что не готова? — делюсь я мыслью с редактором известной московской газеты. — Может, эта готовность и предотвратительные ноу-хау по-другому нехорошо очень называются? Скажем, «полицейское государство» и «тотальный контроль»? И вообще: может, технологи, всех запугивая, просто набивают себе цену?

Редактор расстроен моей отсталостью. Он сетует, что у российской элиты против оранжутангов ничего, кроме ОМОНа, нету: «Никаких технологий мониторинга!»

— Это уже было в Сербии, Грузии, а теперь в Украине, — втолковывает дорогой пиарщик, делающий политиков. — Повторят это в Молдавии и Азербайджане. Не остановятся, пока не возьмут нас в кольцо.

Идущий нарасхват политолог с трясущимися руками делится вражеским сценарием: для начала находят известную фигуру, максимально близкую американцам, затем впаривают ее интеллигентам, ну тем, кто телевизор не так часто смотрит. Потом ищут на карте подходящий район и делают его Меккой для этого спасителя, обеспечивают там почти религиозную в него веру. Это дорого, но необходимо. Втягивают власть в выборы, высаживают западный десант наблюдателей, включают параллельный пересчет голосов, выводят на улицы толпу, а в толпе верховодят натасканные боевики, все эти «Пора» на Украине, «Кхмара» в Грузии и «Отпор» в Югославии. Все транснациональные информагентства на их стороне. И все они принимаются дружно изматывать власть, рекламируя уличные блокады.

— Ты представляешь? Они даже донбасских шахтеров, приехавших в Киев, перенаняли! — возмущен телеведущий, который сам этого не видел, но знает от тех, у кого, собственно, сманили неверных шахтеров.

«Перенаняли» — смакую я про себя его слово. Оно значит, что, во-первых, другого слова для таких ситуаций у него нет, а во-вторых, его не смущает, что первоначально углекопы-то были как раз наняты кем-то, раз их потом «пере…».

— Ющенко лозунг выкрикнет, — вспоминает миниолигарх, спонсор журналов, издательств и церквей, — и тут же лозунг лазером пишут на стенах домов. Речевку начнут скандировать, а они ее снова лазером. Знаешь, что это значит? Для подключения сознания толпы к измененному состоянию они используют все каналы восприятия: и слух, и зрение, и вообще все!

Мою шутку про ресторанное караоке, которое, выходит, есть страшная сила по изменению сознания, он не понимает. Как вообще можно шутить с такими национально важными вещами? Раньше такой взгляд я видел только у кликуш в метро, рассказывающих о зомбировании через газовые конфорки. Новая русская элита категорически не хочет революций.

— Знаете, что за ними стоят американские баптисты? — открывает мне глаза борода с увесистым крестом: один из официальных голосов патриархии и духовный отец сразу нескольких столичных звезд.

— Проблема в том, что Ющенко — евроатлантист, а Янукович — евразиец, — говорит другой евразиец, кремлевский разоблачитель заговоров и по совместительству придворный философ евразийца Нурсултана Назарбаева. — А ведь у них без нас не было бы вообще никакой нации. Это мы им их нацию создали когда-то.

— Уже начинается! — реагирует обычно спокойный и осанистый политолог. — Смотри, как три газеты и одно радио раздувают локальные выступления льготников до космических масштабов. Всё как в Киеве!

— Может, нужно просто не отнимать у стариков льготы? Может, у локальных выступлений есть смысл? — робко спрашиваю я.

— Есть! — радуется мэтр моей понятливости. — Это пробный шар: получится ли в России такая же муйня — вот в чем смысл! Ну, то есть удастся ли журналистов перепрограммировать так, чтобы они, транслируя сигнал власти, меняли бы его смысл на противоположный?

Кто должен противостоять этой революции? Кто именно не хочет, чтобы она произошла? В смысле какова их легенда, кем себя видят, до каких идей досиделись в своих офисах? Молодые и не очень сторонники имперского стиля больше не стесняются своей идеологии: историей правят влиятельные династии . Завтрашняя Россия это десять тысяч семей. Революцию предотвратит только новая аристократия. На все эти темы новая аристократия сама себе читает убедительные лекции в гранд-отеле «Мариотт».

Мероприятие проводится с размахом. Хотя про десять тысяч семей говорится, конечно, со сцены — чтобы никого случайно не обидеть. В кулуарах уточняют: «Россия — это тысяча семей». А в приватной беседе говорят, что и вообще сотня. В большой моде граф де Местр: именно он сформулировал главный принцип этих семей:

— Господь предупреждает нас никогда не доверять выбор властителей самим массам!

Уважают «королевских молодцов» Шарля Морраса. Ценят Гийома Файя и националиста Ле Пена. На немецкий опыт предпочитают не ссылаться, чтоб не возникло нехороших ассоциаций. Без микрофонов, впрочем, большинство новых аристократов признают: свой смысл в погромах был.

— Нужен опережающий перехватывающий контрреволюционный проект элит, — пишется в манифестах на дорогой бумаге. — Источник культуры нового класса это идеология семей, родов, династий.

— У кого есть опыт? — ломают голову, собираясь за круглыми столами в престижных центрах. — Кто умеет противостоять оранжевым цунами?

Есть, оказалось, такой человек. И зовут его Лукашенко. Белорусский президент единственный, кто не допустил у себя, сколько ни старались — дружно и уважительно кивают все.

— Для начала президент там подчинил себе информационное пространство государства, поменяв руководство всех основных СМИ, — изучают опыт соседей будущие журналисты на специально устроенном семинаре. — Потом распустил зарвавшийся парламент, назначив указом новых депутатов. И главное, лишил оппозицию денег, прикрыв или перехватив весь бизнес, который мог бы поддержать эту самую оппозицию.

В моде уверенность, что за каждым «выдохом» (десятилетием мобилизации и открытости) у нас следует долгий «вдох» (лет пятнадцать-двадцать авторитарности и запирательства). По такой схеме очередной «вдох» обозначен приходом Путина и мы едва переползли за середину нового застоя. Вопрос о том, почему «вдохи–выдохи» в Киеве этому ритму не подчиняются, воспринимается, как вражеская пропаганда. Впрочем, оранжевый призрак и борьба с его аналогами в России как-то уже приелись за четыре года. Говоря по-другому: на изгнание этого больше не выклянчишь денег. Теперь те же деньги выделяют тем же людям, но называется это «на срочное изменение имиджа России», ибо имидж этот после русско-грузинской войны, полониевых следов, газовых отключений и перед Олимпиадой упал во всем мире на опасно низкий уровень.

3

Новая русская элита стала элитой совсем недавно. И ей совсем не хочется терять свое положение. «Ста русским семьям» хочется, чтобы прекрасное нынешнее состояние длилось вечно. Революции, которая может все поломать, новая русская элита будет сопротивляться изо всех сил.

Советский блок распался в 1988–1991 годах. После этого сомневаться перестали даже советские чиновники православной ориентации: мы стоим на пороге совершенно нового мира. Глобализация неизбежна. Внимательные люди, пытавшиеся беспристрастно (то есть из любопытства, а не за бабки) изучать капитализм, пришли к этому выводу еще сто лет назад. И за эти сто лет прогноз лишь все более и более подтверждался. Сегодня мягкая лексика победителей именует «глобализацией» то, что на жестком языке проигравших называлось «победой империализма».

Глобализация означает, что все мы, вне зависимости от собственной воли, стремительно становимся гражданами одного планетарного государства. Оно управляется и контролируется планетарной олигархией (транснациональными корпорациями) при помощи планетарных СМИ, планетарной полиции, планетарных экономических санкций и т. д. Это не значит, будто прежние государства исчезнут. Просто выше них возникает новый этаж контроля. И если государства не в состоянии этого признать, то происходят события, вроде югославских 1999 года или иракских 2003-го.

Для России глобализация означает место «полупериферии». Это когда тебя не стесняясь эксплуатирует центр, но и ты ещё более жестко эксплуатируешь всякие там «гастарбайтерские» страны, которым повезло ещё меньше. Новая русская элита с радостью занимает место в этой системе. Почему бы и не занять, ведь никакой альтернативы вроде бы нет. Существует несколько антиглобалистских мифов, но все они, к сожалению, лишь мифы.

Например, считается, будто в системной, парламентской политике существуют силы, всерьез заинтересованные в противостоянии глобализации. Однако всякий, имеющий глаза и уши, скажет, что при президенте Зюганове включение России в систему глобализма протекало бы просто чуть медленнее, неповоротливее и драматичнее, чем при президенте Ельцине. При президенте Явлинском, наверное, чуть быстрее. Зато при президенте Путине наше слияние с всемирным капиталистическим государством происходило этак не шатко, не валко, средним темпом. Без ссор с бдительным сообществом, но и без слишком явного национального унижения. В этом и кроется один из секретов электоральной любви к Путину: он представляет собой компромисс между тупым упрямством коммунистов и полной капитуляцией демократов.

Существует и другой миф: будто на карте мира до сих пор есть страны, полностью противостоящие глобализму. Одни называют режимы радикального ислама («Талибан» в Афганистане, Иран) или исламского социализма (Ливия, недавний Ирак). Другие — государства, оставшиеся в одиночестве после международного крушения советского проекта: Куба, КНДР, более мягкий вариант — КНР. Однако последние события показывают, что глобализм действует и здесь, хотя и по несколько иному сценарию. Там, где хунвейбины жгли устаревшие книги и заставляли бюрократов в дурацких колпаках публично каяться, сегодня шустрят американские эксперты по взаимовыгодному сотрудничеству и рекламируется по ТВ та же дрянь, что и во всех других странах. Демократические выборы в Иране делают эту «мусульманскую крепость на пути империализма» более открытой. Придушенный экономическими санкциями ливиец Каддафи соглашается с требованиями международного права и выдает своих фанатичных сторонников европейскому трибуналу.

4

Каким будет новое планетарное капиталистическое государство, в котором мы все оказываемся уже сегодня? Оно должно больше напоминать классическую европейскую страну столетней давности, а вовсе не тот бесконфликтный капитализм, который нам предъявляли во времена перестройки. В нем будет много социальных конфликтов и мало того среднего класса, к которому все вроде бы привыкли.

Почему? Во-первых, потому что планетарному супергосударству скоро будет некого эксплуатировать, и оно с удвоенной энергией возьмется за собственных граждан. Сто лет назад Запад богател, выкачивая средства из колоний. Потом — из третьего мира. А сегодня третий мир, если ему что-то не нравится, переезжает в Париж, Берлин или Амстердам и захватывает там готические соборы в защиту своих прав. Капканы, расставленные на эмигрантов в паникующей Европе, практически не работают. Причина все в том же: время отдельных государств кончается, и условность границ и гражданств ощущается даже аборигенами далеких регионов, у которых сегодня тоже есть радио и ТВ.

Во-вторых, планетарный капитализм не имеет альтернативы. Пока существовал СССР, американские буржуа могли побаиваться собственных забастовщиков. А кого им бояться теперь? Ни на Марсе, ни на Луне конкуренты пока не строят социализм, а значит, граждане планетарного супергосударства шантажировать собственные правительства больше не могут. Зачем подкупать слуг, раз у них нет даже умозрительной возможности найти более человечного хозяина? Несмотря на формальную власть социал-демократов, происходит свертывание слишком утопичных, не оправдавших себя социальных программ и сужение опасно широких свобод.

Что же касается среднего класса (внутреннего гаранта стабильности, которому «есть что терять»), то толщина этого слоя уменьшается последние пять лет даже в США — что уж говорить про иные страны? Средний класс задумывался как временное явление в условиях холодной войны. Никакой долговременной задачи за этим проектом не стояло. Холодной войны больше нет — и вот, средний класс исчезает. Да и способности его представителей во втором-третьем поколении падают.

Отпрыски нормальных семей все сложнее находят себе место в обществе. В них нет родительской тяги к достижениям. Среди молодых американцев и европейцев пугающе растет число инфантильных идиотов, которых держат на ненужных должностях только ради того, чтобы не увеличивать число уличных бродяг. Хорошо, если такой отпрыск станет вести себя всего лишь как Джим Керри в фильме «Тупой и еще тупее». Однако с каждым годом в среде среднего класса появляется все больше социопатов, завидующих славе серийных убийц и клинически больных индивидов, неспособных спланировать свою жизнь даже на несколько часов вперед. Журналы, типа «Сошиал Текст» утверждают, что психиатрические эпидемии в наше время доставляют процветающему миру не меньше хлопот, чем доставляли когда-то описанные Марксом экономические кризисы.

Новые русские элиты ничего не имеют против такой ситуации. «Ста русским семьям» нравится видеть себя частью мировой элиты. А что остается тем, кто в эту сотню не вошел? Глобальное государство выглядит просто: крошечная группа супербогатых наверху, все остальные — в самом низу. Глобальное государство, не контролируемое никем, будет выставлять человечеству счет и требовать оплаты, как инопланетяне из фильма «День, когда земля остановилась», где мудрые пришельцы грозятся отобрать у нас планету за неправильное с ней обращение. А значит, все противники транснационального капиталистического проекта (от партизан лакандонского леса до университетских интеллектуалов Берлина или Праги, от рабочих активистов до критично настроенных по отношению к арт-рынку художников) должны либо выступить общим международным фронтом, либо навсегда засунуть язык в задницу.

В то, что они засунут, не верят даже Сорос, Олбрайт и Бжезинский. Даже им ясно, что в условиях глобализма существует одна банкократия, один управляющий класс, одна армия и одна на всех культура поведения. А значит, должен существовать один планетарный фронт сопротивления. И это уже происходит: партизанский ренессанс в Латинской Америке… антиглобалистские выступления во всей Европе… альтернативные мероприятия независимых интеллектуалов… массовые бунты в американских мегаполисах…

Конечно, территория планеты не превратится в один большой Гарлем или Детройт. Этого просто не допустит планетарное руководство. В конце концов, до сих пор есть «офисная» часть глобуса, полупериферия, полностью зависимая периферия и окончательное дно, на котором ежедневно умирают от голода. И планетарное руководство заинтересовано в сохранении этих всё более условных границ. Кого-то получше покормят, куда-то направят потоки дешевой рабочей силы, где-то дадут денег националистам и расистам, чтобы они решили вопрос с недовольными, направив недовольство по древнему пещерному пути. Но в условиях общего пространства границы будут все более проницаемы, миграции все менее предсказуемы и свой Лос-Анджелес или свой Сиэтл может разразиться в любое время и в любом месте.

5

Еще сорок лет тому назад западный капитализм был вовсе не таким, как сейчас. Запад конкурировал с СССР и шел на необходимые уступки. Капиталистическое общество предлагало своим гражданам кучу послаблений: социальные и гуманитарные программы, политические возможности профсоюзов и гражданских инициатив. Но сегодня СССР больше нет, а в однополярном мире поблажки не нужны.

Кроме того, прежде капитализм жестко критиковали западные интеллектуалы. «Быть умным» в Европе всегда означало «быть красным». Однако последнее время это уже не так. В XXI веке мировая элита обзавелась «новой» идеологией. Сформулировать ее взялись французские «новые философы» во главе с Андре Глюксманом.

Про школу Глюксмана во французской прессе шутят: эти люди публично ставят эксперимент, насколько далеко бывший левак может зайти в отрицании своей радикальной молодости. Накануне недавних президентских выборов Глюксман и большинство выходцев из его школы дружно поддержали правого кандидата Саркози. А еще один знаменитый «новый философ» Алан Финкелькро даже стал активным советником этого кандидата. Сегодня школу Глюксмана называют «идеологами французского среднего класса»: они постоянные авторы самых влиятельных газет, и потому их поддержка Саркози могла реально сказаться на результатах выборов.

Симпатии к Саркози вызваны в том числе и его проамериканской ориентацией. Мощь США «новые философы» считают единственным гарантом на пути наступления «фашислама», так же угрожающего сегодня свободе во всем мире, как когда-то сталинизм и фашизм. Кроме того, им симпатична жесткая позиция Сарко во время «огненной осени» во французских пригородах, когда арабские подростки жгли дорогие авто и громили витрины бутиков. Эти события реально перепугали средний класс и привели к «нулевой терпимости». И Глюксман был одним из немногих интеллектуалов, кто хотя бы для вида не защищал «уличных садистов», а наоборот соглашался с Саркози насчет «отбросов общества».

Никогда философы не были так близки к власти, как сегодня. Отказавшись от прежней критической дистанции, они присягнули президенту и претендуют на роль идеологов «разумного центра». Многих из них связывают с Сарко уже не деловые, но приятельские отношения. Поставленная задача — увести у левых наиболее образованную часть среднего класса, привыкшую читать их колонки в утренних газетах и смотреть «Приключения свободы» по ТВ.

6

«Новыми философами» они себя объявили в конце 1970-х по аналогии с «новыми историками» Фернана Броделя. Новым в их философии был разрыв с марксистским взглядом на историю. Это здорово удивляло мыслителей в тогдашней Франции, где всякому претенденту на звание интеллектуала полагалось быть хотя бы немного «красным».

Сам Глюксман к тому времени успел побывать теоретиком «Пролетарской левой» — партии, ориентированной на маоистский Китай, честно самораспустившейся, когда французские забастовки так и не переросли в революцию. Потом он вместе с Бернаром Анри-Леви и другими учениками Сартра создавал газету «Либерасьен». Устройство будущего общества авторы «Либерасьен» сравнивали с атональной нововенской музыкой, где закон повтора звуков есть, но нет власти одного звука над другим т.е. нет никакой иерархии.

Революции на этом пути образуют несколько волн. Первая волна направлена против монархий, империй, сословий и церквей. Позитивные ценности – нация, республика, рационализм Просвещения. Действующая сила – третье сословие.

Вторая волна против частной собственности, рыночной эксплуатации и парламентской демократии. Позитив – коллективное владение и управление, социализм, диалектика. Действующая сила – организованные в партию индустриальные трудящиеся.

Вольнодумцами из «Либерасьен» была обещана и третья волна. Против национальной идентичности, внушенных рынком потребностей, семьи и её гендерных ролей, мотивированного заработком труда и, наконец, против власти, в том широком смысле, как понимал её Мишель Фуко. Позитивная программа этой волны – автоматизация производств и высвобождение подавленных чувств. По её окончании человек призван стать эдаким чистым разумом вселенной и деятельной душой космоса, не искаженной абсурдными общественными отношениями. Предполагаемая действующая сила – новый тип наемных работников, связанных с высокими технологиями и всем «постиндустриальным».

С первой волной ясно, она успешно завершена в большинстве современных стран. Вторая зависла и откатилась назад. Поэтому не понятно, как относиться к идее третьей волны. На эту тему Глюксманом сотоварищи было сломано немало копий. Преждевременна ли утопия сетевого безвластного и бисексуального постиндустриального рая, в котором люди впервые станут правдивыми зеркалами реальности, новыми андрогинами? Это забегание вперед или постмодернистский эрзац так и не построенного коммунизма? Нужно сначала добиваться реализации второй волны? Или навсегда забыть о второй, её сразу заменит третья?

И вот, наконец, пришло время основывать свою школу. Осудив советскую и китайскую системы, «новые философы» признали, что в Москве и Пекине гораздо больше «ужасного», чем «прогрессивного», а не наоборот, как считали их коллеги. Прежде левые всегда видели разницу между «воспитательной партийной диктатурой» Сталина (которую отчасти оправдывали) и «диктатурой национальной буржуазии» Гитлера (которую гневно клеймили).

Лозунг 1960-х «Везде ищи политику!» Глюксман сотоварищи заменили на «Везде ищи мораль!». Человеком движут два глубинных начала: моральное стремление к жизни и деструктивная тяга к само- и прочему разрушению. В любом конфликте нужно искать и критиковать нигилистическую ненависть к жизни и поддерживать тех, кто действует под знаменем морали. Этому посвящены программные книги Глюксмана «Разговор о ненависти» и «Достоевский и Манхэттен».

В ближайшем будущем Европе не светит быть геополитически самостоятельной. И потому она должна выбрать моральную силу Белого дома, а не атаку «фашислама» с востока и юга. Теперь можно было прямо поддерживать военную политику США в Афганистане, Ираке и где угодно еще, ведь Буш выступает на стороне морали. Еще один философ Анри-Леви призвал в своем журнале «Правила игры» поддерживать США при всех их недостатках, как когда-то Сартр поддерживал СССР, закрывая глаза на советские «перегибы». Тем более что: «антиамериканизм сегодня притягивает к себе все худшее становится паролем тиранов и «разрушителей»».

Можно по тем же причинам поддерживать любые военные действия израильтян против «Хамаса» и «Хезбаллы». Можно заранее оправдывать вторжение в Иран. Можно смешивать в одну кучу забастовки, студенческие волнения, теракты 11 сентября и эмигрантские погромы в пригородах, потому что за всем этим стоит «деструктивный нигилизм» и желание разрушить и наказать мир, который не оценил разрушителей. Новые философы взяли на себя работу решать, кто сейчас морален, а кто нет. Из фильмов и статей неутомимого путешественника Анри-Леви об Афганистане, Боснии, Бангладеш, Судане, Колумбии, Шри-Ланке Европа узнает, кто там прав и ждет помощи, а кто нуждается в бомбардировках.

Современная либеральная демократия объявлена самым разумным устройством мира. Ее стоит совершенствовать в сторону расширения прав личности и меньшинств. Любые новые утопии опасны так же, как древние религии. Угрозой номер один называется «фашислам», против которого «новые философы» публикуют «Манифест» в поддержку газет с карикатурами на пророка Мухаммада.

Много писали «новые философы» и о России. Ален Финкелькро замечал, что постмодернизм начался, когда русские вольнодумцы приравняли Шекспира к паре сапог. Глюксман осознал всю глубину и опасность нигилизма, комментируя «Бесов» Достоевского. А реакционную сущность нашей цивилизации он понял, исследуя Солженицына.

Прежняя левацкая схема, где хорошие народовольцы взрывали плохого царя, хорошие большевики преследовались плохим Сталиным, хорошие диссиденты разрушали мрачную империю, сменилась еще более однозначной оценкой. В России всегда и на всех уровнях царила античеловеческая культура ненависти. Ни Ленин, ни бомбисты не были исключением. Это точное повторение теории Фридриха Энгельса о неспособности русских ни к созданию рационального буржуазного государства, ни к правильной революции. Вместо этого возникают два одинаково презирающих народ и человека полюса ненависти и насилия. Выбор между «русской властью» и «русской революцией» смысла не имеет.

Нелегально и по подложным документам побывав в Чечне, Глюксман окончательно уверился, что в России восстанавливается самодержавие, и призвал западных лидеров бойкотировать Путина, ссылаясь на Солженицына, призывавшего когда-то к бойкоту СССР. Он сравнивал Грозный с руинами Варшавы, разбомбленной в 1944-м, и сетовал на равнодушие гаагского трибунала.

Россия по Глюксману это набирающая вес тирания, управляемая тайной полицией, организующей показательные отравления последних сторонников свободы по всему миру. Она тормозит демократические революции на всем постсоветском пространстве. Интеграция такого государства в Европу маловероятна и опасна. Именно Россия становится второй после «фашислама» угрозой для свободы. В крайнем случае, третьей — после Китая.

7

Французские «новые» не любят Россию. Православные евразийцы терпеть не могут Францию и вообще весь разложившийся Запад. Вроде бы — непримиримые враги. Хотя на самом деле между придворными мыслителями Саркози и Путина очень много общего.

И те, и другие мечтают изменить мир к лучшему. При этом, глядя по сторонам, и те, и другие, констатируют: массы не готовы и никогда не будут готовы реализовать свои интересы. Французы не понимают своего блага, а русские — своего. А значит, узкий круг ответственных интеллектуалов обязан сделать все сам. Чтобы изменить мир к лучшему, нужно на время установить полный контроль над ситуацией. Зато когда ситуация изменится, а на земле расцветет райский сад, все поймут, что эта временная диктатура была правильной. Сама же она после этого растает за ненадобностью под солнцем свободы как весенний лед.

Проблема сводится к вопросу: насколько само сочетание слов «воспитательная диктатура» является оксюмороном? То есть вообще могут ли эти два слова стоять рядом? Помнится, эта тема не давала покоя кумирам нашего детства братьям Стругацким. Именно об этом написаны их лучшие романы — от «Трудно быть богом», до «Отягощенных злом».

Диктаторы быстро осознают себя гарантами порядка. А воспитатели еще быстрее превращаются в тех самых «детей», которых пожирает мать-революция. Вместо обещанного всеобщего осознания начинается отупляющая пропаганда, главная мысль которой: другой альтернативы нет.

Именно на эти грабли в свое время наступили большевики 1917-го, председатель Мао, кубинские герильерос и даже гайдаровские демократы начала 1990-х. И иногда кажется, будто иначе быть не может, мир не изменишь… но нам много чего кажется…

Религия революции

Однажды, в толпе несогласных, когда выкрики «Свобода! Освобождение!» утомляют и режут слух, спрашиваешь себя и других: кто, собственно, и от чего освобождается? Требуется назвать точный адрес. Если освобождение возможно, то кто на него способен?

1

Закончившийся ХХ век предоставил кучу примеров того, как освобождение гигантских коллективов обернулось большим рабством для окружающих и поражением для самих этих громоздких систем. Себя освобождали нация, класс, цивилизационный тип, «культурное пространство». Но эти мнимые сообщества были слишком велики для свободы. Даже после так называемого освобождения взлететь у них не получалось. Выходила красная диктатура или коричневый рейх.

Другая крайность: клинический индивидуализм, переразвитый культ всеобщей «особости», «неповторимости» и «отсутствия общих рецептов». Бальзам на душу инфантилов всех времен и народов. Один человек, обособленная личность, экспериментирующее сознание — для освободительного проекта это слишком мало.

Надежда на то, что освобождение будет достигнуто гигантскими социальными машинами, породила в истекшем веке тоталитаризм любых возможных вариантов. Ставка на одинокую бунтующую фигуру, ищущую непередаваемый опыт подлинной экзистенции, слишком многих привела если не к суициду, то, по крайней мере, к психиатру. Либо тоталитарный оптимизм, меняющий мир в простую и жестокую сторону. Либо либеральный пессимизм, вызванный невозможностью в одиночку влиять на качество бытия.

Выход из этой вилки многие ищут в малых коллективах непосредственно знакомых друг с другом людей. Их объединяют общие, альтернативные мейнстриму, история, переживания и открытия. Это «новые кланы», о которых писал LSD-гуру Тимоти Лири, «партизанские отряды», на создании которых настаивал маоист Маригелла, «автономные зоны», передвижения которых исследовал суфий и анархист Хаким Бей.

Сеть анархистских ячеек постпартийного типа это единственное, что придумано интеллектуалами вместо ловушки воспитательной диктатуры. Негри и Хардт, авторы «Империи», ставшей Библией антиглобалистов, предполагают, что только такая мировая сеть и может стать прообразом будущего общества. Общества, в котором нет ни элиты, ни масс.

Такие объединения вырастают вокруг культовых рок-групп. Или возникают из художественных сообществ, экологических поселений. Ими могут стать даже некоторые новейшие секты. Это не значит, будто такие группы автоматом застрахованы от тоталитаризма или индивидуализма. Тем более это не значит, что все небольшие коллективы, претендующие на культовый статус, действительно обладали чем-то, кроме амбиций. Зато это значит, что никому не известно другого пути к освобождению себя и других. .

Остальным остается или хором молиться на уходящие в небо каменные глыбы вождей или в одиночку верить в американскую мечту, уточняя ее по рекламным биллбордам.

2

Совсем молодым я прожил некоторое время в северном православном монастыре. Своих взглядов я ни от кого не скрывал и частенько обсуждал их с одним из монахов.

Однажды он сказал мне:

— Зачем мне строить какой-то новый коммунизм, если в монастыре я уже нашел свой собственный?

Я вежливо называл минусы такого коммунизма. Недемократическую, а то и тоталитарную, систему управления. Фактическую цензуру на многие темы и тексты. Навязываемый статус авторитетов тем, кто пока еще не готов этот статус признать. Чрезмерно жесткие наказания. Ну и все в таком роде.

Отвечая, мой собеседник, настаивал на добровольном выборе такой жизни всеми монахами. А потом признался:

— В любом случае, я лучшего коммунизма не видел.

До двадцати лет он жил в советском обществе, а потом ушел в монастырь. И этот уход стал для него уходом из «ненастоящего» коммунизма с фальшивым единением всего народа в «настоящий», с крепкой общинностью и постоянным коллективным переживанием смысла жизни и связи с историей всего мира.

Последние лет двадцать количество верующих в России постоянно росло. К нашему времени выросло настолько, что к той или иной религии себя относит уже каждый второй. Причем, речь идет не только о больших конфессиях (вроде православия или официального ислама) не только о «привозных культах» (типа иеговизма, мормонства или мунизма), но и о более экстремальных и неожиданных движениях: неоязычниках, возрожденных культах небольших народов и новых, «без истории», сектах, появляющихся благодаря харизматическим лидерам («белое братство», «богородичный центр» или «община Виссариона», которая построила в Сибири свой новый «город Солнца»).

Настоящий взрыв: десятки направлений, тысячи общин, переполненные храмы. Откуда все это? Люди ищут в своих жизнях смысл. И одновременно они ищут общения, единения, братских отношений с другими людьми. В позднем, брежневском СССР все ощущали дефицит именно этих двух вещей. А с падением СССР смысл и братство исчезли окончательно, уступив рыночной конкуренции. Между тем, именно религия тысячи лет организовывала людей в эти самые «малые коллективы». Христианские монастыри, исламские братства, староверские и американские секты — все эти общины давали своим членам и смысл жизни, и общение с другими такими же, как они. Смысл жизни человек всегда находит там, где заканчиваются товарно-обменные отношения между людьми.

На Западе не так давно была очень популярна так называемая «теология освобождения».

Впервые этот термин прозвучал в 1971-м из уст богослова и социалиста Густаво Гутьерреса. На цитатах из Писания он доказывал, что спасение души это и есть борьба за лучшую жизнь здесь, на земле. Человек есть не то, что мы видим в зеркале, но то, чем он должен стать согласно Завету. И вообще, слово «коммунио» у ранних христиан означало общую причастность к вечной жизни, отсюда и пошел весь «коммунизм».

Одновременно другой католик Хуан Селундо издал книгу «Богословие для строителей нового общества», а протестант Мигель Бонино утверждал: «Члены истинной Церкви, истинного Тела Христова — лишь те, кто борется за освобождение». Для него нынешние революции были просто продолжением ветхозаветной борьбы, начатой еще пророком Моисеем. Если инстинкт это «разум природы», то революционная программа – разум наиболее свободной от рабского прошлого части общества.

Даже Че Гевара писал: «Когда христиане вольются в социальную революцию, она станет непобедимой». Дошло до того, что в Никарагуа несколько священников, воспитанных «красным епископом» Полом Шмиту, работали в революционном сандинистском правительстве. Согласно их учению, между членами христианской семьи не может быть коммерческих отношений и нужно просто расширить такой уровень доверия до границ всего общества. Политическим способом такого «расширения» и является революция.

3

Последние лет двести те, кто планирует изменить мир и самих себя, говорят на языке политики. Политический пафос эпохи Просвещения это выход из границ того, что еще вчера считалось «вечною природой», данной свыше. Просвещение подарило нам новый вид свободы — через познание вещей/событий и уточнение их имен, а главным врагом Просвещения считается «не узнанное господство».

Но прежде, на протяжении тысячелетий, разговоры об изменении жизни велись языком религии. Религиозные авторитеты утверждали, что человек состоит из тела, души и духа. Эти три элемента борются между собой: торжествует то один, то второй, то третий. Так что по этому принципу людей можно разделить на три большие группы.

1. Тело, или иначе «Система». К этому типу относятся те, кто включен в сансару и не отделяет себя от нее. Интеллектуальный уровень и общественное положение таких людей может быть любым: речь вовсе не идет о пресловутом «быдле». Наоборот, телесными людьми укомплектованы как раз нынешние российские элиты. Из них вербуется бюрократический и менеджерский каркас Системы.

Такие люди любят классическое искусство, верят в прогресс, доверяют науке. И наоборот: любые «отклонения», «уродства», «безумие» и «фанатизм» вызывают у них отвращение и даже агрессию. Акцент делается на здоровье, предсказуемости и стабильности. Стратегическая задача — максимальный комфорт для воспроизводства своего вида, народа, группы. В 1990-х высшим достижением такого человека считался успешный бизнес. Сейчас на первый план выходит положение в какой-нибудь властной бюрократии.

2. Душа, или иначе «Культура». Эти люди растревожены и чувствуют опьянение от своих наблюдений. Они предпочитают декадентское искусство и по любому поводу иронизируют. Им доставляет удовольствие наблюдать за тем, чего остальные не замечают: за двусмысленностью нашего присутствия в так называемой «реальности». Ужас перед «уродливым» перемешан в них с тягой к патологиям. В науке этот тип предпочитает не открытия, а курьезы. К социальным вопросам относится с равнодушием, возмущаясь лишь в случае угрозы «диктатуры» или «анархии» (и то и другое мешает им мудро улыбаться).

Смех так необходим людям культуры, чтобы, не обладая экономическими или административными ресурсами людей Системы, все равно чувствовать себя хозяевами положения. Они считают, что выиграл тот, кто смеется (даже если со стороны кажется наоборот). Поэтому смеяться они стараются как можно чаще (порою несколько сдавленно, без повода и через силу).

3. Дух, или иначе «Восстание». Радикалы и поэтические террористы: в отличие от первого типа, они не избегают сведений об абсурде сансары. Но, в отличие от второго, не испытывают кайфа от созерцания сансарических судорог. В культуре предпочитают крайний авангард и контрреализм. Достижения науки проверяют на личном опыте. Доверия к обществу не испытывают. Нередко обособляются в закрытые или полулегальные субкультуры, секты, братства, ордена, клубы. Люди Системы боятся их и считают заговорщиками. Люди Культуры завидуют и копируют их манеру поведения.

Пропорция численности и влияния трех типов постоянно меняется. Но их базовые характеристики и отношения друг с другом всегда остаются прежними. Все три стремятся к максимальному распространению своей веры. Исторический пример: катализатором русской революции 1917 года были люди третьего типа — от политических подпольщиков до экстатических сектантов. Однако сталинская машина методично выкосила их везде, где смогла обнаружить, и в дальнейшей советской истории эти люди проявлялись только в роли самых опасных диссидентов и лютых антисоветчиков.

Модель Сталина (просуществовавшая в России до 1991 года) нуждалась исключительно в людях Системы. Однако, начиная с оттепели 1960-х, внутри этой модели возникало все больше людей второго, «культурного» типа. Именно они и похоронили советизм и завладели ситуацией в начале 1990-х. Впрочем, без людей Восстания удержаться наверху им не удалось. Вместе с путинским режимом Система вернулась и снова отодвинула оборзевших представителей Культуры/Души.

Другой пример: парижская революция 1968 года и прочие молодежные бунты тридцатилетней давности. Кашу заварили люди третьего типа, но долговременно пользовались ею, в отличие от советского расклада, люди Культуры. И относительный реванш «системных» людей происходит в нынешней Европе только сегодня. Почувствовав этот реванш, агенты Восстания вновь обострили ситуацию и вместе с агентами Культуры вышли на антиглобалистские демонстрации.

4

Тысячи лет все религии мира говорят о том, что человеку необходимо спасение. Сегодня приблизительно о том же самом говорят антиглобалисты и другие противники Системы. Об этом даже голливудское кино снимают все чаще. Но мало кто спрашивает: а КАКОМУ человеку необходимо это спасение?

Представим, будто революция победила. Что обычно получается? У случившейся революции есть две фатальные проблемы. Во-первых, враждебное окружение (силы тьмы и греха), которое давит извне, стремясь вернуть все назад. Во-вторых, внутренняя усталость, потеря массовой включенности. Побыв в Истории, люди неизбежно начинают передавать кому-то свои неудобно расширившиеся возможности. Они бессознательно воспроизводят навыки дореволюционного прошлого: начинаются «злоупотребления», а значит, и «чистки».

Обе эти проблемы ведут к появлению новых бюрократов. Кажется, будто они нужны просто, чтобы «сохранить завоевания». Обычно уже лет через двадцать бюрократы не помнят, зачем их позвали и считают себя самостоятельной ценностью и гарантом порядка. Так было у нас, на Кубе, в Китае — и где угодно еще. Понимая все это, Троцкий планировал революцию мировую и перманентную, а Мао громил собственный аппарат, разрешив малолетним хунвейбинам убивать чиновников на улицах.

Многие психоаналитики, впрочем, доказывают, что революционный характер стремится не к результатам, а к самой революции. Парижским студентам 1968-го нужны были баррикады, а не их последствия. Немецкие «городские партизаны» и итальянские «Красные бригады» 1970-х исповедовали как тайный культ саму вооруженную борьбу, а не ее (совсем не очевидную) пользу для народа.

Революция — краткий триумф временного/идеологически обусловленного/не типичного, над вечным/неизменным/архетипическим. Для революционера нет ничего оскорбительнее, скучнее и бесполезнее, чем вечно-неизменное. Самое достойное, продуктивное и даже «божественное» в человеке – именно заданное ситуацией, социально актуальное, побуждающее к революционному жесту-эксперименту.

Став целью, а не средством, революция превращается в мистическую практику и откровение для избранных. Почти в религию. Это начинается с ощущения возмутительного контраста между возможностями и реальностью. Потом ты переживаешь разрыв общественного договора, на котором держится Система. Первый удар ты наносишь по себе, по собственной вчерашней, пассивной, слепой части. Дальше воля восстает против необходимости, и мы имеем еще одного «паблик энеми». Лозунги могут быть какими угодно: свобода северных ирландцев или палестинцев, международный ислам, любая другая проблема. Ты вступаешь в борьбу, которая не закончится никогда. Отныне в этой серьезной игре тебе важнее, в какой ты команде, а не какой в данный момент счет. Отныне именно от твоей жизни зависит, был ли смысл у миллионов жизней и смертей тех, кто свергал монархии, делал революции и пытался строить новый, более достойный человека, мир. Твои поступки либо придают всему этому смысл, либо перечеркивают его, отправляя в область трагических ошибок слепого человечества и бессмысленной крови, которую тебе нечем оправдать.

5

Лозунгом первой французской революции были слова «Все люди — братья!». Этот лозунг придумали масоны, и они, конечно, имели в виду неких определенных братьев, двух самых первых братьев на свете — бродячего пастуха Авеля и оседлого земледельца Каина. Эти братья никогда не договорятся между собой, хотя никто не запретит им попробовать. Например, анархист Нестор Махно пытался отыскать в своем социализме место для тех и для других.

Его проект назывался «Гуляй-Поле». В этом названии оба начала: «Гуляй» — Авель, «Поле» — Каин. Самоуправляющиеся крестьянские общины свободно трудятся на принадлежащей им земле. Самоуправляющиеся профсоюзы распоряжаются на своих заводах. Никакого государства и денежного рынка: взаимовыгодный обмен. Весь этот мужицко-пролетарский рай («Поле») предназначен для людей честных, работящих, но без боевого инстинкта. Ну, а для тех, кому этот самый инстинкт жжет подошвы, есть революционная армия. Туда дорога всем, кому винтовка, конь и опасность, а также сам принцип революции дороже бороны, станка и заслуженного благополучия.

Революционная армия («Гуляй») вечно катится по земле. Она нужна, чтобы оборонять идиллию от внешних покушений и расширять революцию до тех пор, пока вся земля не покроется сетью самоуправляющихся коммун. Впрочем, никогда не останавливающаяся, безоседлая армия будет нужна и после этого — просто чтобы катиться по планете в разных непредсказуемых направлениях. Без адреса, без собственности, без исторической родины, в вечном походе во имя непрерывности революции. Нужна, чтобы обновлять анархический порядок там, где он закис, деградировал, искривился. Ведь настоящий революционный опыт это не обретение чего-то нового, но сначала избавление от лишнего, принесение в жертву всего субъективного и прошлого, сжигание накопленного под кожей жира.

Махно подозревал, что в свободных от власти землях авторитарная опасность будет все равно регулярно выходить из темного дореволюционного нутра людей. Ползти из карманов ушлых менял, взявших на себя выгодные связи между разными коллективами. Излучаться от новой бюрократии, которая невидимо станет вновь заводиться в самих общинах. И тогда армия будет падать на головы людей, как небесный суд, как возмездие за реставрацию. Ее отряды будут огнем проходить, повторяя в миниатюре революцию, показывая, наставляя, отрубая пальцы и купая в дегте, расстреливая, забирая с собой. Революционная армия станет вечно разворачиваемой по карте революцией, откликающейся на зов, всегда готовой отбросить проклятое прошлое, проступившее в людях, порчу, дореволюционную предысторию. Добровольцу такой армии не достаточно знать истину, нужно быть истиной, действовать в её интересах.

Реальна эта картина? Никто не знает. По крайней мере, желающие построить что-то в этом роде, находятся постоянно. Впрочем, все это — внешний аспект. . А для многих революционеров, да и для многих верующих, более важен аспект внутренний. Тем более, что внутреннее и внешнее могут часто меняться местами, если целью любого внешнего делания стал сам делающий, а не эффективность или прибыльность действия.

И это последнее, о чем нам осталось поговорить.

Матрица-2

Каждый год на экраны выходит сразу несколько фильмов про власть машин. Первыми были еще немые «РУРы», неуклюже наступавшие на человеческое достоинство, а последний вы наверняка смотрели только вчера.

Эти фильмы пугают. Они кажутся как-то чересчур реальными. Понятно, что дело тут вовсе не в роботах, не в том, что кто-то верит, будто механизмы завтра действительно восстанут. Просто человек вечно озабочен вопросом: а на сколько процентов машиной является он сам? И на сколько процентов кем-то еще? И кем именно еще? И что за отношения между этими двумя непохожими половинами?

Ясно, что оборзевших роботов человек лепит с себя самого. Человек является машиной, но он не чувствовал бы страха перед этим фактом, если бы являлся только машиной. Человека отличает от всех прочих устройств осознание того факта, что он есть устройство. Зубастая машина в первых кадрах третьего «Терминатора» улыбается, и ты отгоняешь дурацкие вопросы: чистит ли она свои зубы и какой пастой? И зачем они ей вообще, такие человеческие резцы и коренные? Что она ими жует?

Ниже я расскажу, о чем, по-моему, это вечное кино про машин. При этом я постараюсь обойтись без пошлости и не стану сравнивать Морфеуса с Иоанном Крестителем или выискивать среди названий летающих кораблей в «Матрице» имена хусейновских дивизий. В принципе я мог бы просто изложить нижеследующие идеи вне кино, назвав свой текст «Зачем тебе жить?» или «В чем твой смысл?». Но кто бы тогда эту толстовщину стал читать? А так выходит текст про ажиотажные фильмы: то, что надо. Итак:

Один.

В отношениях между Йа и Машиной первый шаг это отделить свое Йа от Тела. То есть понять, что тело это не Йа, а этакий боевой шагающий экскаватор, на которых передвигаются солдаты Зиона. Вроде бы это нетрудно, но тяпнут, например, молотком по пальцу — орешь. Больно «тебе». И все же, испытывая боль, кривясь, морщась, матерясь, нужно помнить: все эти эмоции не твои, в общем-то, проблемы. Машина нужна только ради задач. Чуть сложнее, например, отделить от себя переживаемый оргазм или хотя бы просто голод. На этой начальной стадии отношений с машиной важно само настроение: ироничный взгляд и требовательность к устройству. Если вы достигли этого, значит, вы готовы выдернуть шнур из затылка. Вы можете начать дрессировать собственного Терминатора.

Два.

А выдергивание шнура есть отделение «своих» склонностей от Йа. Теоретически, вроде бы, этого вообще сделать нельзя, но в конкретной ситуации — реально, вполне получается. Понятно, что каждому нравятся такие, а не сякие девки (парни) — но к Йа это отношения не имеет. Вам нравится Саша Соколов, а не Баян Ширянов (или наоборот)? Больше любите Троцкого, чем Зюганова (или наоборот)? Сохраните к этому выбору иронию. Не забывайте: вкусы заданы семьей, тусовкой, ситуацией, классом и цивилизацией, а потому условны. Терминатора можно перепрограммировать. «Твой» выбор обусловлен средой, и можно легко изменить его, если Йа, а не машинному сознанию, потребуется.

В таком отслоении Йа от сознания полезны пособия по манипуляции чужим сознанием, информационным войнам и т. п. Стоит освоить, но применять не к другим, а к себе, любимому. Когда вы подвергаете свое сознание дрессировке, то всего лишь объезжаете свою машину.

Три.

Что же это за Йа такое? Буква алфавита, которой нету. Вам станут говорить об этом со всех сторон: где ты видел это Йа? С чего взял, будто оно существует? Матрице нужно и выгодно, чтобы вы были всего лишь машиной и двигались, куда ее кривая вывезет. Вы станете как тот генерал из «Терминатора», который так и не понял про Скайнет:

— Кто с нами это делает? — кричал он. — Другое государство или хакер в гараже?

На самом деле это делает матрица. На языке сдавшихся именно ее воля и называется «судьбой». Судьба это когда вы сдаетесь перед властью машины. Но можно и не сдаваться. Йа может опознать себя внутри своей машины и разбудить, как у гностиков, говоривших каждому, пришедшему к ним:

— Вспомни, что ты царь!

А царь судьбе не подчиняется.

Четыре.

Но откуда это Йа берется внутри наших машин? Дело в том, что оно — наместник и воплотитель самой Истины. Единственная возможность ее перевода с неба на землю, из теории в практику, из состояния невидимого закона в состояние действующей очевидности. Самая невозможная и самая необходимая вещь на свете.

Йа порождено потенциальной Истиной, чтобы воплотить эту самую Истину здесь и теперь, в актуальности. Так лидер повстанцев создает, находясь в будущем, самого себя в первом Терминаторе. Освобожденное Йа — способ превращения Абсолютного Начала в продукт Истории. Вопреки собственной машине. Вопреки тому, что левые называли «системой отчуждения» и «обществом спектакля», а правые «Кали-Югой» или «современным миром». Вопреки тому, что теперь с легкой руки Вачовски называется «матрицей».

Пять.

Эта машина стоит на пути между двумя состояниями Истины. Поединок со Смитом предстоит каждому. Джихад против мисс Терминатрикс и всей ее сверхпрочной родни. В Зионе нельзя «просто жить и любить», то есть быть лишь машиной. Священная война ведется совместно с другими такими же повстанцами на оккупированной территории. Граница чертится внутри себя и проходит через всю реальность.

Шесть.

Истина, которую воплощает в нашем мире Йа, существовала всегда. Но ведь и Матрица тоже не есть недоразумение. Машина тоже ведь существовала до воплощения в реальности. Она ведь тоже зачем-то появилась. Но вот откуда взялась матрица — зачем Йа нужно освобождаться — сопротивляться и преодолевать — как так вышло — когда и для чего случилось грехопадение? Все это совсем другая тема. Совсем другой вопрос, отвечать на который я не уполномочен. Ищи в поисковике слова: «Демиург» — «Архонты» — «Барбело-гнозис» — «София» — «Иодальбаоф». Последняя серия «Термиматрицы» даст свой, простой, как кнопка Delete , ответ.

Семь.

А пока она еще не вышла на экраны, тут, возвращаясь от мистицизма к реальной жизни, самое, казалось бы, место призвать всех наемных работников к самоорганизации, освобождению сознания, захвату средств производства, преодолению отчуждения и к социальной революции, как ее понимали Грамши, Лукач и Ульрика Майнхоф, и на этом закончить текст. Но призывать не буду. Уже делал это не раз и не два и выяснил — не действенно. В конце концов, чем дольше длится их власть, тем драматичнее будет расплата. Вместо призывов предлагаю всем потенциальным партизанам просто потренироваться, чтобы быть в форме.

Упражнение первое. Научись не узнавать себя в зеркале. То есть, глядя туда, видеть, что перед тобой скафандр. Устройство. «Контейнер», как выражаются американские сектанты.

Упражнение второе. Сумей усмотреть не то, что там должно быть, в любых закрытых помещениях и не проницаемых зрением объемах. Айсберг замерзшего винограда вместо аудитории за дверью, например. Или красноглазую жабу под меховой шапкой идущего впереди почтенного пешехода. Слитки золота в коробке телевизора. Живую кожу под обоями на стене.

Упражнение третье. Спрашивай себя за любым делом: «Что бы я мог сейчас вместо этого?». В смысле, что было бы круче? Повтори этот вопрос к выдуманному действию. Например: что бы я мог вместо сидения на этой галимой лекции? Посмотреть тот потрясный фильм. А вместо фильма? Снять тот потрясный фильм, который сам давно придумал. А вместо съемок? Сняться самому в рекламе… А вместо? Поджечь рекламируемый… А вместо поджога? Дотронуться до… обеими руками. Натренируй себя легко задавать это мысленный вопрос до десяти раз подряд и так же легко отвечать себе.

Упражнение четвертое. Смоги, закрыв глаза перед сном, вообразить себя со стороны. Как ты расположен в комнате, какие вокруг предметы? Если это получается, представь себя, смирно лежащего, внутри квартиры. Кто в других комнатах? Потом внутри дома. Внутри улицы. Района, города, страны, материка. На поверхности третьей планеты. На периферии галактики. Все время увеличивай масштаб. Успех не в реализме, а в яркости и детальности этого внутреннего мультфильма.

Упражнение пятое. Вспомни свои предыдущие жизни. Нужно увидеть, где, когда и с кем ты жил, с чего это началось и как закончилось. Надеюсь, понятно, что верить в реинкарнацию для этого совершенно не обязательно.

Упражнение шестое. Просыпайся каждый день и выбирай себе новые политические убеждения, художественные вкусы, сексуальную ориентацию. Воспринимай окружающее сквозь выбранную роль как можно честнее и детальнее. Испробуй все типы людей, какие знаешь и можешь выдумать. Стало получаться? Легко? Попробуй престать играть в это. Кто ты теперь?

Ноль.

Слышишь машинный скрип и электронное журчание у себя внутри? Чувствуешь, как бьется там живая пятиконечная звезда? Все вещи перестали быть товаром, польза больше не измеряется прибылью, и ничьи слова ничего не прячут. Теперь ты сам можешь то, что раньше делали за тебя. Читать тебе больше ничего не нужно, поэтому я перестаю писать.

Advertisements

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s