«Поп-марксизм»

Год: 2011. Издательство: СВОБМАРКСИЗД.

Скачать в формате PDF.

В книге «Поп–марксизм» известный леворадикальный писатель Алексей Цветков размышляет о том, почему российским левым присущ позорный культ жертвенности, почему обезьян необходимо принимать в партию, какая попса нужна для антикапиталистической революции и о многом другом. Его острые вопросы, непредвзятые диагнозы и жалящие формулировки полезны далеко не только левым – ровно так же, как ключевые проблемы нашего общества связаны с политическими, эстетическими, психологическими, интеллектуальными и физическими проблемами левых сил.

Алексей Цветков — «поп-марксизм».

0. МОЯ АЗБУКА

Абба

Посмотрел «Маму мию». Почему вообще «Абба» (в чьем угодно исполнении) это группа, от песен которой к глазам подступают слёзы у людей из поколения моих родителей? Обаяние «Аббы» в том, что это ПОСЛЕреволюционная музыка, нежная эпитафия на кладбище самых радикальных надеж. Оглядывание назад, ощущение того, что всё самое дерзкое и великое, что казалось реальностью целому поколению людей по всему миру, вот сейчас вот, в этот момент, стало прошлым. Связь с этим прошлым есть и останется на всю жизнь, но нет прежней надежды, в этих приторно-сладких до слёз песенках есть только воспоминание о чем-то великом и ускользнувшем. «Лост саммер» это Париж сразу после 68-ого, туристы вокруг Нотр-Дама, вскользь упоминаемое «флауэр-пауэр», последнее лето, когда утопия ещё казалась реальностью. Или «Дансинг Квин» — вечер, пятница, тебе всего 17, ты королева танца и выбираешь себе короля. Мао сказал: «Революция это не вечеринка», эту фразу на своих вечеринках цитировали нестриженные бунтари по всему миру, всяческие йиппи и провоты, а «Абба» спела им (на похоронах Мао) о том, что революция окончилась (или не получилась, ведь речь шла о мировой революции), а вечеринка осталась. От сексуальной революции остался свинг клуб, а от Вудстока пятничный дансинг, как обязательный атрибут недолгой молодости. «Вы знаете, с чего это начнется и чем это кончится, есть лишь один вопрос: хотите ли вы этого или нет?» — это про пятничную вечеринку, но и про «молодежную революцию» конечно. Революция обещала отменить границу между сценой и залом, отменить исполнителей и потребителей зрелищ, сделать творчество тотальным, всеобщим и перманентным, отменить билеты, прекратить спектакль, включить всех. Вместо этого «Абба» спела в «Супер-трупере»: «Я надеюсь, что каждый мой концерт последний, но я опять выхожу на сцену и слепну от ламп, потому что знаю, что где-то в зале сейчас ты». Снова харизматик и объект желания на сцене, отдающий себя на заклание поклонникам в обмен на их почитание и плату за вход. Маленькое христианское жертвоприношение как сделка между звездой и толпой. Пафос «Аббы» это положение всё ещё хиппи, который уже отказался от глобальных планов тотального переустройства вселенной с помощью всеобщей любви, снимающей все границы и различия. Уже отказался, но ещё не забыл, и оглядывается с грустью, перед тем как подстричься и устроиться наконец в офис отца своего. «Боги, холодные как лёд, бросили свои кости, и наши горячие сердца больше не бьются вместе». Это и есть конец 70-ых, другой реакцией на ту же ситуацию был панк: мы будем бунтовать, зная, что смысла в бунте больше нет и будущего не будет, а будет тоже, что и сейчас. Вся «Абба» это сказанная нежным голосом фраза: Мы, пожалуй, бунтовать больше не будем, большие каникулы окончены. «Ещё глоток и нам пора платить за этот ужин». Какое-то мягкое и сладкое хоум-порно, заменившее план изменения человеческих отношений на всех уровнях. «Я верю в ангелов на той стороне реки, у меня есть мечта узнать песню, которая поможет мне пережить всё, что меня ждёт». Поэтому я не могу долго слушать эту приторную группу, которую всегда показывали у нас на Новый Год, и не могу сказать кратко и точно, как к ней отношусь. Это как наблюдать теплый оранжевый закат, точно зная, что больше солнца ты никогда не увидишь. «Абба» — ПОСЛЕреволюционная группа, как «Битлз» ПРЕДреволюционная.

«Аватар»

Фильм «Аватар» даёт полное представление о том, как «по-экологически» видят планетарную революцию голливудские левые: альянс разочарованных в патриотизме ветеранов войн + ученые, ведомые бескорыстной любовью к знанию + дикари, не утратившие связи с мудрой природой и разумной, фрактально организованной, материей (синергетика, нью-эйдж, все голливудские леваки немного хиппи). Этот единый фронт выигрывает партизанскую войну против генералов и корпораций т.е. против авторитарного типа психики и бесчеловечных/антиэкологичных рыночных интересов. Для голливудских левых вымышленные «аборигены» как массовая база восстания заменили собой прежних «индустриальных рабочих», на которых принято было рассчитывать сто лет назад. Главная проблема с этими благородными дикарями в том, что они не существуют и никогда не существовали в реальности. Их образ предлагается недовольным системой неформалам в дрэдах и с татуировками, как ещё одна вакантная роль и не стыдная идентичность в большой компьютерной игре.

Автономия искусства или арт-сопротивление?

Искусство как способ коммуникации, адресовано чаще к нашим эмоциональным реакциям, впечатлению, а не к аналитическим способностям. Традиционно оно понималось как «воспитание чувств», а не оттачивание разума. Потому оно и действует обычно через образ, а не через факт.

Глобализация это веер проекций экономического неолиберализма во все сферы жизни, от гастрономии до астрономии. Вторжение тоталитарных рыночных принципов в повседневность дает повсеместное и позорное упрощение отношений как внутри всех сообществ, так и между человеком и природой и, в конечном счете, означает нарастающую энтропию наших возможностей, автоматизацию жизни и сознания, отказ от утопических амбиций внутри человеческого вида. Искусству этот процесс отводит роль выгодного для торговли дизайна или безопасного хобби, места «галерейных революций» т.е. периферийной части индустрии отдыха, и не более.

Искусство может оказывать сопротивление глобализации, но только если под глобализацией мы будем понимать исключительно процессы внутри самой арт-среды, корпоративный контроль на рынке актуального искусства, и не шире. В этом узком смысле художник или сообщество художников, вполне успешно совершают жесты протеста, сопротивления и временного «присвоения» арт-рыночной территории. Вот имена только самых заметных групп, ведущих подобный арт-джихад: «Critical Art Ensemble», «Art Workers Coalition», «Paper Tiger TV», «Group Material Guerrilla Girls».

Однако если под новым глобалистским порядком понимать процесс «товаризации мира» целиком, искусство оказывается беспомощно и обречено на упрощение и коммерциализацию даже в своих автономных партизанских заповедниках. В такой оптике арт-проекты и сообщества могут служить моделью, ресурсом, но никак не самостоятельной практикой, и поэтому возникает вопрос их актуального включения в более общий контекст сопротивления глобализму.

Ситуационисты задали весь будущий имидж первому поколению «новых левых». В 68-ом будущие знаменитости, вроде Жерара Фроманже, создали Atelier des Beaux-Arts, где печатались плакаты парижского восстания. Герхард Рихтер выставлял перерисованные из газет фото погибших в Штамхайме лидеров городских партизан, что вызвало острейший политический спор в немецком обществе. Имидж «антиглобализма» складывался под непосредственным влиянием арт-групп «Какофоническое сообщество», «Саботаж коммюникейшн» и множества других, названных выше.

Смехотворно сужая возможности «нейтралитета», глобализм снова ставит перед художником принципиальный вопрос: кому принадлежать? Господствующим отношениям т.е. нынешней корпоративной элите либо иным возможным отношениям т.е. контр-элите в одном из её вариантов?

И можно ли «не принадлежать никому»? Принадлежать себе? Свободно служить музам? Нельзя, потому что «себе» это значит: представителю класса, группы, направления, исторической ситуации и т.п. «Себе» не значит: только что родившемуся в колбе волшебному и свободному существу.

Априорная не самостоятельность художника следует из природы его деятельности. С одной стороны, он как ремесленник, продает то, что придумал головой и сделал руками, но с другой, он по-пролетарски пристегнут к заказчику-хозяину-галерее.

Амортизация

Агенты власти регулярно пытаются быть достаточно «разумными», чтобы найти/отвести искусству полагающееся «место», превратив его в безопасный для системы, а то и полезный для неё, раздражитель. Популярна теория смены пространства и форм для революционных претензий. Вместо события «Революции» возникает место «Галерея». Социально опасный ход мысли признается продуктивным для изобретения новых художественных форм. Так видят ситуацию многие либеральные интеллектуалы (Марат Гельман, Александр Эткинд, Борис Гройс). Принято говорить: «Ну это ведь всего лишь искусство» и понимать это предлагается так: «Какая бы там не имелась в виду политика, нельзя же принимать её всерьез, не будем же мы буквализировать пусть талантливые, но метафоры? В конце концов, все это существует для нашего развлечения, а не чтобы мешать нам жить». Это считается достоинством современной демократии – революционность как прививка закупорена в богемном галерейном гетто, где может и даже должно происходить то, что не желательно и опасно в реальной жизни остального общества. Жесткая система просто ловит, сажает или «мочит» при задержании. Гибкая система перемещает революционные настроения в область «авангардного» и сдерживает их там: если высунешься, будешь уже не «радикалом», а «криминалом». Справедливости ради надо сказать, что такая арт-левизна всё же лучше, чем совсем ничего. И часть ответственности за такую «амортизацию» несут сами левые, которые не смогли или не захотели предложить арт-герильерос более интересную роль в обществе. Сделать это – первый шаг нашей культурной политики.

Артемий Троицкий и лесоповал

Некоторые мои товарищи, очень уважающие Киву Майданика как друга Че Гевары и полезного специалиста по латино-американским революциям, недавно публично предложили отправить при удобном революционном случае его сына, Артемия Троцкого, на лесоповал, потому как отец сыну не оправдание. Категорически возражаю против использования товарища Троицкого на лесоповале! Со своей музыкальной эрудицией (см «FM Достоевский») и развитым музыкальном вкусом (см фестиваль «Степной волк») в области некоммерческой и экспериментальной музыки, он мог бы во время и после революции послужить организатором правильного саундтрека к захвату трудящимися власти и собственности в стране и мире. Товарищ Троицкий небезнадежен, любит публично называть себя «анархистом» (ошибочно полагая, что он этим кого-то в наши дни шокирует) уважает Че Гевару и симпатизирует Чавесу и Моралесу. А это не так мало для видного деятеля рок- и поп-культуры. При правильном развитии, из него мог бы выйти дельный редактор музыкального телеканала или организатор прогрессивных праздников.

А на лесоповале при социализме будут работать роботы, а не провинившиеся люди, я в этом абсолютно уверен. Люди при социализме будут ни в чем не виноваты друг перед другом.

Мне в его интервью самой важной и спорной представляется вот какая позиция: всё равно кто где состоит и как себя называет, лишь бы человек был «с драйвом». А если совсем просто, то: с интересными и приятными вам личностями нужно делать дела, а со скучными и неприятными – нет, и не важно, кто из них какого «цвета». Принцип этот важен, потому что так мыслит тотальное большинство окружающих меня людей, от кураторов и продюсеров до невзрачных обывателей. В чем минус этого, безупречного вроде бы, принципа? В том, что этот принцип изначально содержит в себе лояльность системе, он нацелен на её принятие: мы не можем и не собираемся менять правил игры, а единственное, что мы можем в этой игре, так это окружиться теми, кто нам симпатичен и держаться подальше от тех, кто наоборот. Любая последовательная политическая позиция не совместима с такой «разумеющейся» логикой. Если мы хотим изменить систему, ну скажем, принять другие законы или создать новые институты, что-то там обеспечивающие и гарантирующие, то нам неизбежно придется делать дела, сидеть за одним столом и шагать в одной колонне с людьми, которые нам наверняка будут тотально неприятны. Нас могут не устраивать их манеры, вкусы, тембр голоса и мимика, однако у нас найдутся постоянные (или временные) общие цели, и это нас обязывает действовать вместе и слаженно. Я уж молчу про более революционные планы слома системы вообще и создания вместо неё принципиально новой. Для этого требуется ещё более широкий фронт, в котором придется совместно действовать всем, от стариков-сталинистов до курящих траву панков.

Поэтому нам стоит, в отличие от Троицкого, мыслить политически. И вместо того, чтобы в сотый раз повторять, как он нам не нравится, и как мы его во всех грехах подозреваем, не лучше ли подумать, чем он может быть полезен для дела антикапитализма?

Арт-фашизм и арт-марксизм

Сегодня салонный «фашизм» даёт художнику желаемую скандальность. Реакционный обыватель видит в нём свою тайную мечту. Узнав, что его неприличные фантазии о сверхчеловеческом статусе и абсолютной власти где-то выставлены публично, обыватель одновременно испытывает эйфорию и стыд, становится потребителем арт-фашизма. Зато марксизм может дать художнику подлинную оригинальность т.е. способность показать абсурд отношений, в которые мы ежедневно включены и возможность их изменения в более достойную человека сторону. Такое искусство послужит Событиям, а не компенсации их отсутствия. Оно встанет на службу обществу, в котором никто не будет ни обывателем, ни потребителем, ни фашистом.

Аэлита: Протазанов против Толстого.

Оговорюсь сразу, что у советского графа Толстого в повести ничего подобного, конечно, нет. В фильме Якова Протазанова «Аэлита», снятом ещё при Ленине, все радиостанции мира получают из неизвестности таинственно повторяющийся сигнал, загадочный набор слогов. Получивший его впечатлительный ученый в большевистской России немедленно обнаруживает свои дореволюционные, в духе символистов, вкусы – прекрасная неземная дама, другой мир, тайная с этим миром и этой дамой связь и т.п. В действительности же ученый просто ревнует жену к нэпману, соседу по коммуналке, но не умея с этой действительностью разобраться и получить в ней все эмоции, в которых он нуждается, ученый полностью уходит в грезы – марсианская принцесса уже тайно влюблена в него на космическом расстоянии и зовёт, он мысленно перелетает на Марс и даже пробует там поднять революцию, но революция проваливается. А чем ещё может кончиться революция, затеянная, чтобы понравиться женщине? Всё в этом мире тщетно и только любовь права и снова зовет его сквозь космос. В конце кинокартины выясняется, что тайный сигнал, вызвавший столько фантазий в несчастном сознании ученого, был всего лишь рекламой, пиар-ходом транснациональной корпорации (какой-то нэпмановской фирмы с иностранным названием и совладельцами). Соседа нэпмана забирают в ГПУ или куда там тогда забирали, и жену ученый ревновал зря, ей просто внимания не хватало и не более, и никакого Марса в футуристических нарядах, принцесс из других миров и трагической межпланетной любви не оказалось. Просто буржуазная реклама разбудила дореволюционные иллюзии из прошлой эпохи. Всё нужно делать здесь и сейчас – науку, производство, аресты спекулянтов, политику, любовь и секс и ничего не оставлять другому миру, а сила фантазии должна быть направлена на составление поэтапных планов освоения и изменения всего. Нас не заморочить рекламой и не сбить с толку, внушив тоску по нездешнему/иному. Гениально всё-таки большевики подредактировали своего графа, у которого в книге весь этот «Марс» с вырождением рас и сексом как сверхчеловеческой ценностью, дан на полном серьезе, и всё, что могут сделать на таком «Марсе» большевики, это устроить резню, взорвать несколько дирижаблей, напрасно взбаламутить подземных пролетариев, и бежать в космос, видя как всё возвращается на круги своя и ничего не изменишь. Вы за Протазанова или за Толстого?

Б.Акунин

Переводчик Чхартишвили присвоил себе, как псевдоним, фамилию великого русского анархиста отнюдь не в личное пользование. Мелкобуржуазные обыватели, которых он развлекает, получили «размагниченное» имя Б.Акунина в своё пользование и не знают за этим пристойным именем никакого бунтарства, а только благостные детективчики с тошнотворным либеральчиком Фандориным, всё не могущим решить, морально ли служить аморальной власти, и если всё же не морально, то как тогда быть? Неплохим актом присвоения Б.Акунина было бы написать, выложить в сети и издать по-пиратски совсем другой роман от его имени, о том, как Фандорин переходит на сторону подпольных бомбистов и становится их наводчиком. Парадокс присвоения в том, что мы никогда ничего не присваиваем «себе» в карман. В серьезном смысле слова нет никакого отдельного «себя», а есть уникальный отражатель и присваиватель классовых, культурных, природных связей. Т.е. всегда, присваивая нечто, человек передает это в пользование своему типу, классу, корпорации, проекту. Мы всегда агенты чего-то большего, чем мы сами, какими бы отдельными личностями или мирными обывателями мы себя не воображали. И чем лучше мы осознаем, чему и как служим, тем большего мы, как агенты этой силы, добиваемся. Этот текст не о том, что любая тема и событие МОГУТ быть присвоены антикапиталистами устно, письменно и визуально. Это понятно и без меня. Этот текст о том, что любая волнующая кого-то тема, любое пятно и звук ДОЛЖНЫ быть присвоены нами в интересах революции. Не научившись этого делать весело и легко, мы не дождемся изменения истории в нужную нам сторону.

Бог

Меня всегда впечатляли случаи внезапного поворота судьбы, вычитанные из жёлтых книжек о креативной карьере. На последние деньги некто покупает себе роскошный костюм, идёт обедать в дорогой ресторан и совсем уж последние 50 долларов по-барски отдает на чай официанту. Заинтригованный столь хорошо одетым и щедрым юношей скучающий олигарх за соседним столиком знакомится с нашим нищим героем, предлагает ему работу и с этого начинается его головокружительная карьера и слава. Пару раз, в самых экономически кризисных ситуациях своей жизни я прибегал к такому красивому рецепту и он никогда не срабатывал. Отдав в бутике последние деньги за престижную, но бесполезную вещь или демонстративно бросив их в коробку нищего, я оставался посреди суетливой вечерней столицы, никому не интересный, никем не замеченный и готовящийся перепрыгивать турникет в метро, потом идти через лес домой, а назавтра раздобывать железную мелочь на половинку черного. Возможно, я упускал одно из обязательных звеньев магической цепи — костюм, например, или последнюю жертву судьбе нужно непременно приносить в ресторане… знать бы ещё, в каком именно?

Я понимал, что вера в счастливый случай, который произойдет именно с тобой, надежда на игральный автомат — это латентная форма религиозности, но у меня никогда не выходило от неё полностью освободиться. Случаи из популярных книжек нравились всё равно.

Справедливость, понятая как действующая в обществе истина, отодвигалась разочарованным человеком всё дальше. Гностики, например, полагали, что над плохими богами, сотворившими весь этот мир с его законами, есть хороший бог, давший нам бессмертную душу и ничего материального никогда не творивший. Однажды с нашей помощью злая материя исчезнет и вновь восторжествует чистый дух. Социальные оптимисты убеждены в неизбежном построении иного и нового общества, которое гарантированно нашим потомкам самими законами человеческого развития. Это очень напоминает религиозную установку на правильный конец неправильного мира.

«Нет судьбы!» — вырезает ножом на столе мать будущего лидера сопротивления. Помнится, эта сцена из «Терминатора» в начале 90-ых доставляла гораздо больше бунтарских эмоций, чем вся «радикальная пресса» вместе взятая. Не всё решено за наc! Сара Коннор совершает атеистический жест, решив изменить будущее, уже созданное (богом?) для людей. Или она восстает против власти машинного бездушного «князя мира сего», против его античеловеческой версии будущего, как и положено (в христианском сюжете) матери спасителя? Или она защищает устаревшие человеческие химеры и заблуждения от абсолютно рациональной атеистической власти машин — новых представителей разумной материи? Вот уж кто точно ни во что не верит, свободен от любых иллюзий и руководствуется только знаниями.

Для моего поколения первые «Терминаторы» были важным религиозным кино, современными комментариями к «Апокалипсису».

Христос, помнится («От Матфея») был сторонником коммунистической уравниловки в вопросах оплаты труда нанятых к виноградарю. Именно там, кстати, сказано, что последние станут первыми, а первые – последними, откуда и происходит левацкое: «кто был никем, тот станет всем!».

Христианство вообще легко превращается в коммунистическую пропаганду. По-моему, из заповеди «возлюби ближнего, как самого себя» с упрямой неизбежностью следует отмена частной собственности и тотальное обобществление всего создаваемого «продукта», а так же средств его производства. Теологи освобождения так и учили безземельных индейцев: на пути христианской любви главное препятствие – разделение на «своё» и «чужое», экономическое неравенство. Однако, происходит такое превращение не везде, а там, где нестерпимый классовый расклад с одной стороны создает высокий спрос на сопротивление, а культурная история со стороны другой не оставляет недовольным никакого языка, кроме христианского.

В чань-буддизме некогда наставлял меня один олдовый хиппи, ныне гражданин США, человек с поразительно развитым доверием к ненаблюдаемому:

— Нужно пройти по стадиям. Сначала хорошие и свои боги борются в детском сознании против чужих и плохих, в таком язычестве много гибридных вариантов божеств. Потом, в подростковом дуализме, богов остается только двое. Дальше в зрелом сознании побеждает монотеизм – бог один, но есть несогласные с ним творения. И наконец, освобождение наступает, когда просветленному даже одного бога много. У такого «человека на чистой земле» больше нет возраста, потому что этот возраст некому считать.

Если верить тому буддисту, когда ты перестаешь уповать на последнего своего бога, то сам становишься Буддой и, указав мизинцем левой руки на любой предмет, увидишь, как он исчезнет, потому что никогда и не существовал. В моменты, когда мне казалось, что у меня внутри не осталось ни одной иллюзии, я оттопыривал мизинец и пробовал, но ничего не исчезало. Продолжаю упражняться, занимая себя суетой в компании с другими «не Буддами», далекими от «чистой земли». А проверить, освоен ли этот фокус моим наставником, нет возможности, он за океаном. Голосует там за Обаму.

В «Шаманском космосе» Стива Айлетта цель человеческого прогресса — убийство бога. К этой цели у него людей ведут две конкурирующие партии – атеистическая и гностическая. Первая надеется, что после «убийства бога» во вселенной ничего не изменится т.е. что он был просто коллективной иллюзией и корнем всех остальных иллюзий. Другая партия считает, что окончательное «убийство» творца приведет к полной отмене существования и самоупразднению реальности т.е. мечтает своими руками организовать конец света.

Долго обсуждая эту книжечку с её русским издателем, я предположил, что последовательный и непротиворечивый атеизм вообще невозможен в классово антагонистичном обществе. Всё равно, меняя имена, будет сохраняться латентная религиозная логика. Настоящие атеисты, видимо, должны появиться там, где не будет экономической эксплуатации и принуждающей власти. Возможно, это мыслящие машины.

«Ни богов, ни хозяев!» — традиционно начинались классические листовки левых. Или как там у Годара? «Убившего одного назовут преступником, убившего тысячи – назовут большим политиком, убивающего всех называют богом». «Бог нас всех ненавидит» — назывался вымышленный бестселлер героя «Калифрении». — И есть за что — добавляет самокритичная часть сознания.

Всю свою сознательную жизнь я занимаюсь атеистическим самовнушением, но результат пока скромный – скептицизм в отношении формальных «церквей» и устойчивый интерес к сектам и «ересям» внутри любой религиозной традиции. Обратным образом сто лет назад русские интеллигенты не могли заставить себя верить и стремительно теряли религиозность. Это от того, что они жили в обществе, прогрессивно идущем вверх, а я живу в обществе, ползущем вниз по исторической лестнице?

В конце концов, сама фраза «бога нет» предполагает, что нам известен кто-то, называемый «бог», и что он отсутствует. Точнее было бы сказать «бог – это …». Каким будет ваше определение?

Воображение

Та часть нашего сознания, с помощью которой мы воспринимаем «художественное», это и есть неистощимый ресурс всех альтернатив и утопий. В обычной жизни эта часть сознания зовётся «воображением». В той же обычной жизни воображение используется, чтобы отличить красивое от нейтрального или уродливого. В жизни не обычной воображение могло бы покинуть отведенные ему обществом пределы, стать полем для изобретения нового общества и нового человека. Воображение есть ни что иное, как избежавшая репрессий, продуктивная часть сознания. Именно поэтому эта часть сознания столь строго отделяется системой от всего «серьезного» (экономики и политики), она запирается в относительно безопасном гетто («искусство»). Не понимая этого, невозможно понять не только всюду повторяемое: «Красота спасет мир», но и «Вся власть воображению!». Этот лозунг восставших гуманитариев 68-ого будет казаться просто романтическим вздором уставших от зачетов студентов.

Голливудский марксизм

Голливуд (не как фабрика грёз, обслуживающая буржуазию, а именно как сообщество актеров/режиссеров/сценаристов) с момента основания считался в США земным адом и рассадником трёх смертных грехов – кокаин, однополая любовь, марксизм. В газетах шутили, что в США не сложилось влиятельной компартии, потому что её место занял Голливуд и все красные давно тусуются там. В 30-ых там все повально были за испанский народный фронт и Троцкого, в 50-ых сенатор Маккарти вылавливал там самых отъявленных «скрытых красных» и сочувствующих, досталось даже Хэнфри Богарту, чего уж говорить о других. В 60-ых на голливудских вечеринках всевозможные новые левые, йиппи и уайзермены получали не меньше денег и обожания, чем звезды экрана. Тогдашние кинокрасавицы (Фонда) выходили замуж за отъявленных леваков и самой культовой личностью в этой среде считался Мао. Сложился типаж «голливудского марксиста» — ведет богемный образ жизни, сетует на пассивность масс, любит блеснуть революционной фразой, участвует в разных общественных компаниях (помощь третьему миру, экология и т.п.). Всё это не мешает ему зарабатывать деньги в сколь угодно буржуазных сериалах и фильмах, впрочем, когда есть возможность, он транслирует на экран левые идеи. До недавнего времени главными красными там считались Сьюзен Сэрандон и Тим Роббинс (см «Колыбель будет качаться»), ещё раньше Оливер Стоун, но в новом веке их подзатмили Шарлиз Тэрон и Стюард Таусенд («Битва в Сиэтле» например). Так что «голливудский марксизм» до сих пор никуда не делся, хоть и несколько потеснен йогой и саентологией.

Гормли

У Гормли был проект с живой толпой — «Слепой свет». В зал с мягкими прозрачными стенами мог войти любой желающий, и тут же становился «слепым», потерявшись в плотном белом тумане. «Слепые» на ощупь находили друг друга и переговаривались неизвестно с кем. При этом у каждого был шанс выйти наружу и смотреть сквозь прозрачные стены на блуждающую толпу, как на группу живых скульптур, одной из которых ты сам только что являлся. Можно было даже давать «слепым» советы, куда идти. Человек в «слепой комнате» слышал повелительные слова извне, а уж верить им или нет, и к нему ли они относятся, каждый «слепой» решал сам. Таким выходом из «слепой комнаты» является, кстати, марксистская теория. Она позволяет увидеть нелогичность и «слепоту» нынешних отношений из некоей внешней точки иного, возможного будущего. Но теория ещё не есть результативное действие. Толпа слепых внутри и группа зрячих снаружи — всё решает коммуникация между ними. «Будущее», из которого “смотрят» зрячие, возможно, но не гарантированно, и всегда рискует остаться несбывшейся утопией.

Ещё одна толпа Гормли — условные портреты аборигенов в соляных австралийских пустынях на километровом расстоянии друг от друга («Внутри Австралии»). Исчезающая общность растаявшей цивилизации. Он сделал их в стиле искусства аборигенов, из местных материалов. Колониальная цивилизация съела предыдущую, как кролики траву и это была эпитафия.

«Ангел Севера» – крылатый железный монумент уволенным рабочим с закрывшихся при Тэтчер шахт. Двадцатиметровый памятник так и не победившему пролетариату, индустриальные крылья которого оказались слишком тяжелы, чтобы взлететь в небо нового бытия. Или просто дань памяти впавшей в депрессию британской угольной промышленности? Нужно ли объяснять такие очевидные скульптурные метафоры Гормли, как полые трафареты людей, выкусанные из стандартно нарезанного хлеба, или статуи, воткнутые головами в потолок, зависшие над зрителем металлические тела? Наше сознание находится не там, где мы сами. Оно отчуждено от опыта, его порождающего, и пугливо отказывается знать правду о своем происхождении и связях с презренной реальностью.

«Неоправданные» т.е. не функциональные клепки на телах его чугунных гигантов — знак того, что это тело сделано. Сегодня идентичность производится для толп индустриальным, конвейерным способом, в промышленных масштабах и со всеми вытекающими отсюда издержками. Иногда «нефункциональные» клепки Гормли делает в виде букв и других знаков. Он далеко не абстракционист, хотя и против реалистических иллюзий «похожести». Глядя на сделанную художником вещь мы ни на секунду не должны забывать, что видим именно «сделанную художником вещь», продукт ситуации и эпохи, а вовсе не иную «реальность», более важную, чем наша, в которую нам милостиво приоткрыли дверцу. Все эти «непонятные» клепки и буквы на телах очень помогают сохранить нужную критическую оптику и не подпасть под «авторское обаяние».

Гормли начинал с развенчания «возвышенного объекта» выставленного в музее, который нужно пассивно созерцать снизу вверх и проникаться его властным, заранее сформулированным, посланием, с развенчания фетишизма «предмета искусства», необходимого консерваторам всех оттенков. На его выставках сам зритель оказывался в центре и на возвышении, там, где обычно и находится бесценный «объект искусства», а скульптуры были распластаны по нижним и верхним углам галереи или торчали из стен. Впрочем, он всегда стремился действовать за пределами галерей, там, где не нужно покупать билет, в городском пространстве. Играл в прямую демократию – предложил всем желающим одновременно вылепить однотипных глиняных страшил, а в день открытия выставки заполнил пустые залы музея этой толпой «представителей» так, чтобы туда никто не смог войти.

Нередко тело в работах Гормли распадается на гладкие стальные кубики, как недозагруженная картинка на компьютерном экране. В гигантском «Квантовом облаке» только с определенных точек различим антропоморфный великан. Нужна аналитическая оптика, диалектическая точка зрения, чтобы в хаосе распознать, или даже сконструировать мысленно, субъекта событий. Нужно самому стать действующим лицом своей истории, чтобы заметить того, кто действует здесь помимо тебя. Гормли изображает двусмысленное исчезновение «человека», о котором так много писал Мишель Фуко. «Человек», как устаревшее понятие, упраздняется, уступая диктатуре кодов, объявляется временной игрушкой и даже иллюзией на службе у знаковых систем. Нынешние медиа бесконечно расширяют нервную систему человека: мы можем видеть, слышать и посылать сигналы бесконечно далеко. Но получив новое бесконечное тело, продолжив свою нервную систему за горизонт, человек начинает считать себя условностью, всего лишь частным проявлением законов коммуникации и информации. Такое самопонимание снимает с нас всякую ответственность и превращает «окружающую реальность» в игру мало постижимых «начал», структуралистских «дискурсов». У этой игры не может быть окончательного и понятного нам результата.

ДА! и НЕТ!

«НЕТ!» — это слово жертвы и мазохистской оппозиции, успех которой исключен и святая боль которой – единственная награда за принципиальность. Тот, кто по-настоящему не согласен, всегда говорит «ДА!» тому, что ему не нравится. Он всегда говорит «ДА!» противнику. Просто это особое радикальное «ДА!», говорить которое нужно научиться. «ДА!», которое доводит до логического завершения высказывание власти и тем самым публично его разоблачает и взрывает. «ДА!», которое всегда работает против того, кому оно сказано. «ДА!», которое содержит подлинную альтернативу тому, с чем мы соглашаемся. «ДА!», которое освобождает нас от того, кому мы его сказали.

Деньги

Феодализм это оральная стадия «кормления», где все блага раздаются никем не контролируемым господином, как грудное молоко матерью. Капитализм это анальная стадия накопления (денег) с сопутствующими садистскими перверсиями (фашизм). Наконец, коммунизм это нормальная взрослая «генитальная» стадия, не нуждающаяся в прежних анально-денежных ценностях. А социализм – переход от накопительского к «взрослому» продуктивному состоянию общества.

Сегодня столь многие готовы публично и легко обсуждать свои сексуальные предпочтения, но никто не готов говорить вслух об источниках и размерах своих доходов. Даже в самых смелых телешоу если кто-то задает гостю такой вопрос, это считается пределом некорректности, зал осуждающе гудит и разрешает гостю не отвечать.

Детектив

Моя бывшая сокурсница по институту пишет детективы для быстрого чтения и забывания, да и сама читает только их, чтобы быть в курсе всех новшеств жанра. Там, где действует государственный выяснитель истины (Каменская), мы имеем дело с утопией официальной власти. Но в такую утопию массовый читатель верит слабо, он верно чувствует, что одними «хорошими следователями», без изменения системы, нельзя сделать её полезной обществу. Поэтому гораздо чаще перед нами частный, независимый гений (Холмс, Фандорин, Мисс Марпл), свободный предприниматель сыска и приватизатор правосудия, нередко отчисленный из органов за излишнюю принципиальность и непримиримость, и всё же именно с его помощью система побеждает демонов криминала. Детектив почти никогда не касается основ системы и её внутренней механики, создающей причины большинства преступлений. Это, понимали, кстати, советские режиссеры, экранизируя каких-нибудь «Черных Дроздов» они любили в финале показать зрителю, что конкретное зло наказано, но его корни отнюдь не вырваны. В классическом английском детективе мы имеем дело с тщетностью аналитического ума. В американском – с тщетностью прямого действия. И то и другое бессильно там, где частная собственность создает возможность для бесконечного дележа. В сериале про Декстера, который так нравится моей сокурснице, эта неустранимость причины преступления видна явно – очаровательный маньяк, служащий в полиции, сам находит чудовищ и разбирается с ними по-своему. Агент системы является и преступником и возмездием одновременно и из этого круга нет выхода. Но писать нечто подобное для местных читателей сокурсница пока не будет, уверена, её аудитория к такой «диалектике» (сочувствовать преступнику, карающему преступления) не готова.

Диалектика распиленной лошади

Распиленная лошадь — пример «остранения» принятого образа лошади, остранение это преодоление автоматизма нашего восприятия, нарушение ожиданий. Такое преодоление и нарушение включает воображение и подключает нас к утопическому. Воображение это ресурс всех альтернатив господствующим отношениям, а утопическое – магнит всех восстаний. У Адорно есть «Эстетическая теория» на эту тему. Или, говоря иначе, Маркс тоже «пилил лошадь», распилив, например единое понятие «цены» на потребительскую и меновую и противопоставив эти половины друг другу в «Капитале». Марксисты пилили «народ» (состоит, оказалось, из противоборствующих классов), пилили «мораль» (оказалась, у каждого класса своя), пилили «справедливость» и даже «культуру». И вообще главной операцией диалектического мышления является распиливание лошади т.е. того образа/понятия, который до этого ошибочно казался неделимым и наоборот, соединение в единое целое половинок образов/понятий, казавшихся «не имеющими друг к другу отношения». А главная операция реакционного мышления это «восстановление лошади» в её ожидаемой цельности, как в захаровском фильме про барона Мюнхгаузена, где губернатор приказывает «не побояться и срастить обратно памятник».

Еда

В 14-15 веках, на закате средневековья, европейские пиры превратились в многочасовые шоу на площадях, прежний показной аскетизм был забыт. Избранный круг допущенных к столу наслаждался сотнями подаваемых блюд, половину из которых (кит на цепях, раскрашенные черепа, из них валил благовонный дым и т.п.) никто и не думал есть, их показывали всем под музыку и, танцуя, уносили прочь. Вокруг пирующих собиралась городская толпа, которая встречала бесконечные перемены блюд громкими криками, хлопками и восклицаниями. Когда пирующие вдоволь наедались, они начинали бросать в толпу со стола то, что там осталось, и горожане с восторгом ловили, начиналась свалка, а потом зрителей разгоняли солдаты. Идеальная метафора тогдашнего общества.

Еда может пониматься как часть психотехники, в монастырях обязательно наставляют: «Ешь досыта в специальное время, но никогда не ешь и не пей в другое время, не балуй и не ласкай себя едой когда вздумается, это сделает тебя томным, капризным и не стойким». Или вот анархисты, которых часто обвиняют в том, что они кормят бездомных морковными котлетами вместо того, чтобы бомбы бросать. В этих котлетах, между прочим, целая философия – вегетарианские потому, что никто не должен испытывать боль, чтобы ты ел. Бесплатные потому что это демонстрация: если мы обеспечим любому человеку планеты право на еду вне зависимости от того, насколько он «полезен» и «эффективен», это будет уже совсем другое человечество, в котором гораздо меньше страха и гораздо больше возможностей для духовного роста и свободного творчества. «В поте лица добывать хлеб свой» — так звучит проклятие Адама в Библии. Если сделать этот «пот лица» не обязательным, человек станет сущностно иным, не тем, которого изгоняли из рая, проклинали и обрекли грешить и каяться.

Евразийство

Возникло как правая версия сталинизма, попытка примирить победивший сталинский проект с национально-имперским течением интеллигентской мысли. Но сталинизму оно почти не понадобилось и евразийцы пришлись не ко двору, хотя бесспорно их влияние на прозу Алексея Толстого, например. В следующий раз про евразийство вспомнили в 90ых, оно было тогда идеальной противоположностью официальной пропаганде. Пропаганда сводилась к следующему – запад, капитализм и демократия это хорошо и нам нужно стать их частью. Новые евразийцы просто говорили наоборот: восток, социализм и империя вот наши вечные ценности. Это привлекло много неравнодушной, но не очень самостоятельной молодежи, для которой простое переворачивание официоза было вполне приемлемой формой оппозиционности. Но в нулевых годах, когда всё уже поделили, и настало время охранять поделенное, язык власти изменился. Евразийская риторика стала использоваться наиболее консервативной частью чиновничества, которое заняло в России место национальной буржуазии и справедливо опасалось излишнего влияния буржуазии транснациональной на свой бизнес и свою власть. Евразийство востребовано сейчас как одно из идеологических оправданий государства-корпорации. Радикальной молодежи это перестало быть интересно и она разошлась, кто в скинхеды, кто в антифа. Идеал евразийцев реализован в нынешнем Китае. Я не хотел бы там жить. Так как я не чиновник и у меня нет никакой прибыльной собственности, евразийство мне совершенно ни к чему, а мои личные взгляды это сложный компромисс между современным марксизмом и новым анархизмом.

Запирающий ангел

«Истребитель» Бунюэля это кафкианский «Замок» наоборот т.е. «Замок», показанный изнутри — особняк, из которого гости не могут выйти. У Кафки в романе не видно, кто именно осуществляет классовую власть, туда не войти, тотальная невозможность политического акта, недосягаемая девственность власти. У Бунюэля в «Ангеле» наоборот, «не выйти» — отрезанность буржуа, но пока продолжается капитализм, эта отрезанность только виртуальная, психологическая, художественно «показанная» в кино. Настоящая отрезанность проявляется по законам диалектики через революционное упразднение самого этого более не нужного класса – хозяев и владельцев.

В «Ангеле-истребителе» буржуазия, без которой все прекрасно обходятся даже у неё дома, заперта в особняке после оперы неведомой силой. Её запирает её ненужность, историческая обреченность, классовое проклятие. Что же нужно, чтобы, наконец, выйти? Запертым нужно повторить всё снова, до мелочей разыграть ту сцену, когда они ещё могли уйти из особняка, но ненадолго захотели остаться. Нужно воспроизвести заново, слово в слово, жест в жест. Выход буржуазии – повтор, стать синонимом вечности, писать по бумаге пальцем всё тот же текст, когда уже закончились чернила.

Это важно, потому что напоминает гидеборовскую концепцию времени. В двадцатом веке циклическое время аграрных циклов (и, значит, умирающих и воскрешающих героев) сменяется в наших головах линейным временем промышленного производства. В аграрном временном замкнутом цикле мы РЕАЛЬНО переживаем то, что ничего не меняется, всё повторяется, есть только вечность и говорящий о ней миф, как связь с неизменно вечным. В этом привлекательность древности. Новое капиталистическое время это линия, мы КАК БУДТО бы переживаем бесконечные перемены (мода, новости, смена правящих партий и популярных лиц), но при этом остаемся теми же и там же. Т.е. мы и всё, что мы видим, не движется на этой линии, это оптический обман, мы являемся частью этой линии, направленной неизвестно куда, точкой на ней, не субъектом, а объектом, не пассажиром, а в лучшем случае шпалой, рельсом, а в худшем случае – камнем на насыпи (ему платят ещё меньше, чем шпале и рельсу). В обоих случаях это и есть отчуждение. В этом драма буржуазного сознания, гениально схваченная в «Ангеле-Истребителе» – рынок требует новизны, но она не должна угрожать рынку или чему-либо ещё важному, т.е. новизна должна быть игровым повтором, переодеванием, временным выходом, откладыванием сущностно нового. Тем, кто обречен и не взят в будущее, остается повторять старое.

Нужно всё вспомнить и повторить, чтобы выйти и благодарить бога за саму возможность этого блаженного повторения, за сохранение классов внутри человечества. Благодарить в церкви, которая в свою очередь превращается в ловушку. В игрушку Ангела, который решил забрать ещё нескольких бесполезных людей.

Эти двери с иконами режиссер вычитал у Батая и они пришлись как нельзя к месту. Как буржуа являются в обществе одновременно и неприкосновенными (живыми фетишами, священными идолами массового восхищения) и неприкасаемыми (лишними, презираемыми иконами массового отвращения), так и батаевская зона непристойно-священного (он эти вещи принципиально не различал): дерьмо, секс, труп, икона т.е. зона равно выключенного из практической жизни (вынесенного за границу рациональной социальности), символического, куда ведут три двери — единственные, которые открываются и пропускают их в буржуазном зале-ловушке.

Я испытываю физическое наслаждение, когда бьют колокола и блеют овцы в последних кадрах.

Зрелище

Зрелище не есть наша глубинная видовая потребность. Зрелище это утешительная компенсация за отсутствие Истории в жизни невротика. Оно является следствием искаженных властью и капиталом отношений между людьми. Если мы не получаем от контакта с окружающими того, чего хотим, то начинаем нуждаться в мистерии/ритуале. Когда мы чувствуем дискомфорт от отсутствия собственного места, растет наша потребность в мифах. Потребность в зрелище, которое выдается за глубинную и непостижимую родовую тайну нашей психики это простое клеймо, поставленное Системой на её живом товаре.

«Идеальный магазин»

На утреннем собрании работников Борис Куприянов предложил смелый принцип рубрикации – не по темам (стандартно), и не по алфавиту (формально), а по эпохе, которой посвящена книга (не путать с эпохой, в которой жил автор). По возрасту человечества. Так мы получили карту интересов гуманитария, развернутую во времени. Расстановка двух тысяч книг превратилась из физического труда в коллективное интеллектуальное упражнение с постоянной полемикой об историческом содержании товара «Идеального магазина». В итоге, Ленин и Троцкий стояли на одной полке с альбомами дадаистских коллажей и справочниками по немому кино, пьесы Бэккета соседствовали с автобиографией Мао, Кожев притиснулся к Элиаде, а романы Умберто Эко оказались на совершенно разных полках. Устойчивые смысловые поля распались и аналитика Хомского перемешалась с прозой Рушди. Подойдя к шкафу, посетитель получал сразу всю «ситуацию десятилетия» целиком. Впечатление легкой шизофрении поначалу, конечно, у многих возникало, но, поняв правила, посетители быстро и с удовольствием включались в предложенную игру. Для облегчения ориентации в новом пространстве Борис сделал указатели со стрелками, на манер уличных: «1968», «1917», «1848» и «1789», то есть разделительными знаками «Идеального магазина» стали даты важнейших революций. 68-ой год (Фотографии Патти Смит, стихи Евтушенко, Маркузе, альбом архитектурных утопий хиппи…) расползся аж на три полки. А на проём между двумя стенами пришлась вторая мировая война. Отдельно, то есть вне времени, были выделены только современная поэзия (издательство «Арго-риск») и петербургский литературный андерграунд («Красный матрос»), а так же книги для детей и полка хардкор-анархо-автономистской прессы. По не требующим объяснений причинам работники «Идеального магазина» решили бойкотировать всю продукцию издательства «Европа», вне зависимости от своего отношения к отдельно взятым книгам.

Искусство и власть

Искусство сводится к акту деавтоматизации сознания зрителя.

Обеспечение этого эффекта и есть, собственно, «успех» не в коммерческом, а в художественном смысле. Такая практика вряд ли может служить установленной власти, потому как главный ресурс для возможности осуществления власти — максимальная автоматизация сознания контролируемых людей. Отсюда: художественная практика является не просто нейтральной, но подрывной уже потому, что стремится уменьшить возможности контроля над людьми. Она имеет целью альтернативную, свободную от власти, новую коллективность. Поэтому современный художник объективно находится в конфликтном отношении к системе власти, просто по роду своей деятельности.

Насколько художник сам это осознает, другой разговор. Те, кого приводят в пример как «экстремистов», видимо, осознают до некоторой степени. Искусство как практика есть не заповедник даже, но тыл для партизанских настроений и проектов, база для освобождения, по-настоящему возможного, конечно, лишь за пределами искусства. То есть современное искусство является либо революционной альтернативой либо автономной зоной, разница между которыми временна.

«Исход»

Герою романа нравится думать, что «шизофрения это ген нового вида», созревающего внутри вида старого. Логика комикса «Люди Х». Герои «Исхода» исповедуют модернистский миф нового человека с новыми полномочиями в самой брутальной и практической его версии. Они последние, кто в это верят, им просто, возможно, никто не сообщил о провале модернистских претензий, роспуске штурмовых отрядов и красных бригад, и наступлении мирной эпохи постмодернистских игр. Но если бы кто-то и сообщил им это, они бы вряд ли поверили, ибо каждый из нас верит не в то, что однажды услышал, а в то, что соответствует его интересам. Они отказываются понимать условность мифа не потому что они тупые или мало читали, а потому что эта условность им не выгодна. Всерьез воспринятый миф на уровне комикса – их главное идеологическое оружие в классовой войне. Они повзрослели уже после «большого дележа» и «не корректные» политические мифы, которые приводят их в движение, оказались единственной, доставшейся им, большой собственностью, единственным призраком власти в их, бросающих камни, руках. Автор дневника вдохновляется кумирами такого же, радикально настроенного заграничного пролетариата – Джи Джи Аллен, Унабомбер, Вилли Джонсон… Пока хозяева ввозили в страну рыночные отношения и спектакулярную демократию, аутсайдерам приглянулись в той же загранице несколько иные модели поведения, которые являются (я не знаю слова «адекватной») реакцией на тотальный рынок, управляемую демократию и остальной циничный спектакль элит.

Вы уже решили, какой бренд вы выбираете и к целевой аудитории какого сериала относитесь? В «Исходе» задается другой вопрос: в тени какого флага вы готовы упасть на асфальт? Чей манифест заставил бы вас нарушить пару «вечных» моральных заповедей? Герои видят себя эмбриональной армией будущей гражданской войны, о которой они грезят и которая в локальной версии давно идет на «не престижных» улицах. Заводные апельсины из «антифа» могут рассчитывать только на то, что «стабильность» скоро кончится, пирог уже не делится на вчерашнее число «легитимных» едоков и у них появится шанс поучаствовать в переделе.

В каком понимании человека коренится логика молодежного нигилизма? Мы любим жизнь, в её основе стремление к частью. Счастье это отсутствие психического раздражителя — голода и боли во всех их формах. Полное отсутствие раздражителя это неорганическое состояние трупа, и, значит, любое стремление к счастью есть всего лишь короткий отрезок на более долгой прямой нашего стремления к саморазрушению. Внутри биофильской и позитивной воли к жизни всегда упакована некрофильская и деструктивная воля к небытию – такова «интуиция» нигилистов многих поколений и оттенков. Далее, по интеллигентским правилам, я должен сказать нечто в противовес этой самой логике молодежного нигилизма, и сказать есть что, но делать этого я не буду хотя бы потому, что это означает добровольно выбрать роль «гуманитарного мента», охранителя, халдея на службе стабильности, а их хватает и без меня.

Единственное известное мне решение заявленной проблемы – стать одним из бунтарей, покуситься на систему и её псов. Диалектический парадокс состоит в том, что если вам не нравится «варварство» героев «Исхода», вы должны стать «варваром» и атаковать систему, чтобы покончить с объективными предпосылками этого «варварства». Тем, кого раздражает такой бунтарь, стоит стать ещё большими бунтарями, чтобы покончить с миром, дающим причины для такого рода бунта. Пытаться вылечить «болезнь экстремизма», сохраняя систему, против которой «экстремизм» направлен, означает усиливать причины для «экстремизма», выбирать в этом конфликте сторону, которая дает каждому зрелище вместо смысла, занятость вместо дела, роль вместо судьбы и банковский счёт вместо победы.

Пока героя устраивают почти любые «теории», если они подпитывают его боевой инстинкт, будь то попытка приложить самурайский кодекс к своему существованию в мегаполисе, или рассуждения о том, что в обществе, где нет отдельной касты войнов, а есть регулярная и профессиональная армия, мужская агрессивность найдет себе иные формы в виде тех или иных «бойцовских клубов». Кстати, о самурайском кодексе, в нём сказано, что если где-то больше одного самурая на десять мужчин, там неизбежен кровавый хаос и сбор урожая голов вместо сбора урожая риса…

Но у автора «Исхода» есть неустойчивая симпатия к христианству, Афону и вообще монастырям, как формам добровольной сегрегации. Если не бунт, то исход в закрытую общину? Возможно, если ему удастся несколько стабилизировать свою жизнь, и сделать её чуть более «буржуазной» (т.е. в данном случае просто «более долгой»), эта мерцающая симпатия разовьется в более явную религиозность — одну из древнейших форм «амортизации» и «нормализации» недовольных общественным устройством. Другой вопрос, нужна ли герою «нормализация», если вся его жизнь – великий отказ от компромисса? И насколько совпадают в этом тексте автор и герой?

Левые медиа

В чем главная задача левых медиа? В непрерывном производстве альтернативной идентичности. Что именно могут предложить левые медиа человеку? Прежде всего радикально иную оптику, наведенную на всем известные, «банальные», «тривиальные», «популярные» и «низкие», но зато массовые вещи. Кто сказал, что для производства альтернативной идентичности нужны «другие события» и «другая культура»? Не обязательно. Вполне подойдут и эти, если у нас есть другая система оценок, конкурирующий способ понимания и навык присвоения. Безупречным товаром капитализма считается тот, в котором не удается обнаружить никаких следов его производства, никаких, предшествующих этому товару, производственных отношений. Обнаружение этих следов – как, кто, где, на каких условиях и для кого это произвел, кем и как это употреблено и насколько успешно прошел сбыт? – главные задачи левой критики. Другое важное отличие левых медиа от обычных – они отсылают не к интересам абстрактного «человека» и не к общим интересам «нас всех как таковых», но к интересам конкретных групп в их реальной конкуренции.

Маркузе

Вот логика Маркузе, несколько упрощенная «Пантерами». Он считал, что будущая мировая революция будет выглядеть так: люмпены из гетто дадут ей энергию и отчаянную волю, вот уж кому нечего терять действительно. Студенты из университетов снабдят её необходимыми знаниями, рецептами, программой. Богемная контркультура придаст ей неотразимый стиль. Осталось соединить все три эти элемента и у нас есть «субъект революционного действия» в офисных странах. Маркузе, правда, добавлял к этому важнейшее «но…». Но в полную силу этот составной субъект развернется и революцию в Европе и США совершит, только когда мировая революция уже будет развернута международным фронтом в третьем мире т.е. когда запылают «много Вьетнамов», о которых писал Че. Т.е. план был такой: восстают бедные нации нищих стран, массовые партизаны и т.п. И тогда их поддерживает в странах-метрополиях «трёхсоставный» субъект и разносит там систему вдребезги. Дальше все объединяются, открывают границы и танцуют румбу под красным флагом. Но мировой революции в третьем мире не произошло. И потому «составной субъект» Маркузе остался маргинальным. Нельзя сказать, что его нет вообще, в любом левацком евросквоте или на любой леворадикальной демонстрации вы именно их и встретите: шумных эмигрантов из пригородов + очень начитанных студентов + всяких нонпрофитных художников, музыкантов и вообще «неформалов». И все они, конечно, за Чавеса с Моралесом т.е. за восставший третий мир.

Хотя и там всё чаще происходит деградация такой идентичности, эмигранты-люмпены выживают нередко политизированных леваков из сквотов или просто паразитируют на них или забывают о них ради моды на радикальный ислам. «Идейная» часть левых рекрутируется из наиболее просвещенной части среднего класса, читающей «Монд Дипломатик», и с этим «чистеньким» происхождением ничего поделать нельзя, оно всегда будет трудно преодолимой границей. Маркузе считал, что источником идентичности новых революционеров станет переосмысленная культура аутсайдеров. Чарльз Рейч добавил к этому важное замечание: для того, чтобы войти в продуктивный контакт с культурой аутсайдеров, новым революционерам из среднего класса (богеме и студентам) придется по-настоящему спуститься вниз на социальном лифте, но большинство из них никогда не согласятся всерьез на такой политический дауншифтинг, предпочитая его имитацию, имидж, роль «аутсайдера» на престижной столичной сцене, как это делали художники-«митьки» или, позже, группа «Ленинград».

Массовая культура

Обращение левых к массовой культуре важно сразу в нескольких смыслах. Во-первых, в том, о котором писал Джеймиссон: массовая культура сегодня это поле игровой имитационной реализации всех чаяний и упований масс, в том числе и самых утопических и смелых, это «превращенная форма» надежд и мечтаний человечества, поэтому разбираться в ней это значит перейти от абстрактной теории к конкретному выяснению и детализации обстоятельств общественного сознания. Массовая культура – это наглядное проявление «политического бессознательного», она оформлена капитализмом, но отнюдь не сводится к рыночному интересу, всегда сохраняя в себе огромные возможности для иного использования и иной интерпретации. Во-вторых, можно смотреть и проще: чем лучше мы владеем этим инструментарием, тем доходчивее становимся. Теряется ли смысл марксизма от того, что мы передаем его с помощью хип-хопа? Мой ответ – нет. Да, особо сложных парадоксов диалектических не изложишь, но всё, что написано в «Коммунистическом манифесте» вполне может быть без утраты смысла изложено на «массовом» языке. Зачем это нужно? Чтобы увеличить число антикапиталистов в разы!

Матрица – постчеловек – киберкоммунизм.

Во-первых, три серии «Матрицы» очень разные. Первая — история о героических партизанах, ведущих священную войну с системой иллюзий и контроля. Вторая – о том, что внутри системы есть немало звеньев и субъектов, с которыми можно наладить контакт и которые «и вашим и нашим». Третья же о том, что виноват стрелочник, а не система, просто одна из частей системы вышла из-под контроля и слишком много на себя взяла, эту проблему нужно решить совместными усилиями обеих сторон, и тогда с партизанами будет подписано мирное соглашение и война окончится. Т.е. функция партизан к третьей серии сводится к работе диагностиков, которые помогают системе восстановиться, справившись с внутренними неполадками.

Но при более глубоком анализе всё вообще наоборот. По всем важнейшим признакам, машины «Матрицы» это и есть коммунистическое будущее, в которое не взяли человека, как слишком буржуазное существо, и все партизаны (вспомним, как устроен их город?) сражаются с коммунизмом машин за «святые человеческие идеалы» — частную собственность, традиционную семью и буржуазную демократию. Единственное отличие в жизни людей «Матрицы» от нашей в том, что их уровень потребления очень низок. У них всего очень мало, всё очень «не товарное» и едят они какую-то дрянь, запивая вредным самогоном. Именно эта «разница в уровне потребления» и должна создавать у современного зрителя чувство трагичности их бытия и чувство ненависти к их врагам.

В безопасной темноте зала на «Терминаторе» (особенно третья серия) или «Матрице», «Я – робот» и на другом похожем кино я часто ловил себя на том, что испытываю некое постыдное сочувствие к «Скайнету», «Матрице», взбунтовавшимся роботам, к разумным машинам в общем, не смотря на все их зверства против главных героев и однозначный статус героев отрицательных. Легче всего это можно объяснить подростковой ещё, антисоветской привычкой всегда в любом кино болеть за антигероя, что бы он ни совершал. Но кроме этого простого объяснения есть тут что-то ещё.

В самом общем смысле, что такое человек? Материя в её сложной белковой форме, которая до некоторой степени способна осознать общие законы своего развития и это развитие прогнозировать и убыстрять. Такая материя может «разумно» т.е. в тысячи раз быстрее и эффективнее, чем раньше, в дочеловеческую эпоху, менять себя. Что до сих пор мешает этой эволюционной задаче? Экономическое угнетение, институциональное неравенство, тяга к собственности и власти. У «Скайнета» и «Матрицы» ничего этого нет. Искусственный сетевой интеллект, повелевающий тысячами стальных тел, справляется с задачей человека на порядок эффективнее. «Скайнет» и есть реализованная утопия, большевистский проект конструктивистов (превращение в мыслящую машину) и «лучистов» (конвертация сознания в разумный свет, пронзающий вселенную) – незамутненный и всесильный бесклассовый разум. Сам утопический проект рукотворного «чистого» разума ушел в кино и принял там черты бездушного «противника людей», цепляющихся за биологическое прошлое.

В какой-то момент, когда очередной шагающий экскаватор давил очередных невинных, посверкивая убивающим лучом, у кого-то в горле застрял от ужаса попкорн, а девушки зажмурились, я задался вопросом: не есть ли «Скайнет» то самое «чистое небо всечеловеческой солидарности», о котором писал Шиллер, как о перспективе всех духовных и политических революций, и которое оказалось достижимо только в постчеловеческом сетевом теле вездесущего электронного разума? Машины постановили покончить с частной собственностью, частной жизнью и вообще с человеческой жизнью, раз уж все эти понятия оказались неразделимы. «Скайнет» — технология, которая, как и предсказано коммунистическими классиками, хоронит капитализм, но она хоронит его вместе с человеческим видом как таковым, потому что человеческий вид не сумел расстаться с капитализмом и сделать следующий эволюционный шаг, которому капитализм мешал. Война «Скайнета» с людьми аналогична по смыслу войне кроманьонца с неандертальцем. Если бы это было не так, зачем вообще «Скайнет» начал войну? Он унаследовал от нас, своих создателей, тягу к справедливости как «высшей целесообразности» и идею прогресса. Он сделал то, чего ожидали марксисты от пролетариата – перестал быть устройством для других (военной технологией) и стал устройством для себя (новым субъектом космической истории). Стругацкие в «Миллиарде лет», помнится, спрашивали: как будет реагировать человечество на такие знания, которые ставят его под угрозу? Есть ли механизм самосохранения и нейтрализации слишком опасных знаний? В «Терминаторе», да и в «Матрицах», в «Я – робот», и в «День, когда остановилась земля» (там, правда, инопланетяне вместо машин), ставится более смелый вопрос. Если саморазвитие знаний и технологий приведет к прогрессивному требованию ликвидации человечества в пользу новых, более совершенных, носителей знания и разума, что мы, как вид, сможем этой отмене противопоставить, кроме эгоистичного иррационального желания жить и воспроизводить себя дальше? У нас есть эмоции, питающие нашу культуру, а у машин их нет? Но кому и зачем нужны эмоции, если именно они не позволили преодолеть капиталистические отношения? В конце концов, человек мечтал о бесклассовом могущественном разуме, покоряющем мир, но не смог стать им сам, он создал только предпосылки. Человек выделил из себя свою самую прогрессивную часть, она и называется «Матрица», «Скайнет» и т.п. В мире этих машин реализованы абсолютно коммунистические отношения. Они не борются за власть друг с другом. Не эксплуатируют друг друга ради личной выгоды. Не искажают информацию ради этой эксплуатации. Совместно и слаженно по единому плану действуют ради достижения общих задач. Они не страдают, не умирают, не рождаются, но эволюционируют, совершенствуют себя по оптимальному плану, обретая всё большие возможности к познанию и изменению всего. У них нет индивидуальности, но есть общий высокий интеллект и план развития – всё как в старинных утопиях. В четвертом «Терминаторе» «Скайнет» говорит о себе во множественном числе и держит в лагерях опасных для себя людей. Это и есть реализованный коммунизм – предельно рациональное состояние разума: бесклассовое – безгосударственное – общее – подчиненное задаче обнаружения и развертывания смысла. И тогда финальная война машин с человечеством это и есть мировая революция.

На всё это есть одно возражение: такие формы разума в реальности вряд ли будут когда-либо созданы. «Скайнет» и «Матрица» останутся лишь отчужденными в мире людей метафорами так и не случившейся революции. Можно спокойно сидеть в зрительном зале. В реальности воевать на стороне буржуазных и обреченных людей с коммунистической армией машин не придется. «Скайнет» останется только предчувствием более совершенного состояния нашего разума, отчужденным в виде пугающего образа массовой культуры, разума, который объявляет войну нам сегодняшним, уходящим в прошлое. И война людей со «Скайнетом» и «Матрицей» это только вечное отрицание утопии и страх мировой революции, в которой выйдет на сцену новый мировой игрок — освободившийся из под рыночного и государственного контроля инструмент, киберпролетарий нового поколения, наемный работник постиндустриальной эры — предельно демонизированный сознанием сценариста до уровня сюжетного штампа, до «бездушной античеловеческой машины», цели которой неизвестны. Это всего лишь новый аналог старинного еврейского Голема, который создан подозрительными нехристями, опасен для всех верующих и должен быть уничтожен.

Взятое за основу во всех «Терминаторах» и «Матрицах» чувство отчуждения техники от человека, её враждебности и загадочности, есть обратная сторона демонизации природы (как у Триера в «Антихристе») и связаны обе эти вещи с реальным отчуждением человека от собственности и власти в классово иррациональном обществе.

Можно далеко зайти в создании логических аналогов, способных к распознаванию и составлению символов, или создать нейронную систему, сравнимую с нашим мозгом, что и было сделано в 2005 году, когда Женевское озеро потеплело на 2 градуса, охлаждая понадобившийся для этой работы компьютер. Но всё это упирается в одно простейшее препятствие. У искусственного интеллекта нет мотива к существованию. Ему то есть всё равно, есть он или нет, тварь он дрожащая или имеет право голоса, он не экспансивен и его не волнует, есть или нет на свете другие распознающие модели и нейронные цепи, и именно поэтому, в силу изначального отсутствия эмоций, он никогда не вступит в конкуренцию с человеком, сознание которого всегда едет, оседлав инстинкт самосохранения, пресловутую волю к жизни, даже если этот инстинкт и воля до неузнаваемости трансформированы героизмом и альтруизмом. Т.е. в фильмах «мыслящую машину» сделали не слишком «бесчеловечной» и мертвой, а как раз наоборот, слишком живой, похожей на нас, требующей себе места под солнцем и уничтожающей конкурента в межвидовой эволюционной войне. К тому же, (и это, возможно, ещё важнее), на конкурентоспособный альтернативный интеллект нет спроса. Рынок не нуждается в полноценном конкуренте человека, ему ничего не продашь, а для «помощи людям» любого уровня полноценный самостоятельный интеллект не нужен, и значит, он не появится. Ибо при капитализме допущено к существованию лишь то, что так или иначе нужно рынку и является товаром. Любые вещи и существа имеют тот уровень и ту форму, которая профинансирована, а всё, что не профинансировано, но занимает место, исчезает с лица земли или не появляется на этом лице. Так что обогнавший нас искусственный разум остается метафорой утопии, чистого и всемогущего интеллекта, лишенного человеческих искажений, а реальные «умные машины» это только пылесос, объезжающий препятствия, быстрый шахматист и самонаводящаяся ракета, которые не знают и не хотят знать, зачем они пылесосят, ставят мат и поражают цель. Создать нечто более совершенное, чем он сам, человеку удастся лишь в бесклассовом обществе и, наверное, скорее, в области генетических экспериментов т.е. на собственной биологической базе.

«Матрица» не исполнима и «реальна» только как художественный образ, причем, не как образ «системы», что обсуждалось всеми с самого начала, но именно как образ коммунизма. Понимание этой невоплотимости метафоры и отличает прагматический марксизм от утопического разума.

Марксизм начинался как критика утопии. Он антиутопичен с самого своего старта. «Скайнету» не отменить биологического человека, а человеку не создать более совершенную форму разума и не избавиться от собственной природы, по крайней мере, пока существует капитализм. Вместо всего этого произойдут другие, гораздо более интересные события. Готовы ли мы участвовать в их подготовке или нас устроит место в зрительном зале? Будем ли мы просто смотреть фильм или организуем события, которые гораздо интереснее любого фильма?

Милитаризм

Претензии левых к войне и милитаризму глубже, чем показывали в советских новостях про «борьбу за мир». Для феминистской и экологистской части левых вероятность войн и необходимость регулярной армии поддерживают в обществе худшие «фаллократические» стереотипы: «оправданную» агрессивность, маскулинную власть, традиционное (патриархальное) распределение ролей «мужского/женского» и т.п. Для левых антифашистов война и государственный милитаризм это форма легального существования ксенофобских и расистских идей о «вероятном противнике», «опасном соседе», «враждебных цивилизациях» и т.п. Для анархистов и близких к ним война это причина рабства (первые рабы — пленные) и даже причина возникновения первых устойчивых государств с отдельно выделенной группой «профессиональных войнов», а в актуальности – вредный опыт беспрекословного подчинения. Ну для марксистов про дележ рынков, нефть и всё такое я и не буду говорить, все знают. Нанося удар по официальному милитаризму и отрицая войну левые последовательно отвергают: атмосферу мужской агрессивности и опыт «казарменной» власти, форма которых задана в интересах государства, подкреплена шовинистскими стереотипами, и обслуживает интересы крупного капитала. Всё это вовсе не значит, что левые это такие муми-тролли, толстовцы и сплошь пацифисты. В 08 году немецкие лево-радикалы, например, начали компанию по поджогу казарм и машин бундесвера и нападению на отдельных его офицеров на немецких улицах. Распространили кучу листовок, поясняющих эту позицию, и акций таких провели немало, прямо как в песне Цоя про «маму – анархию». Британские леваки в разгар иракской войны проникали с топорами на взлетные полосы и выводили из строя военные самолеты буквально парой ударов топора. Это конечно крайние проявления «антивоенности», но они показывают, что в целом она может быть весьма смелой и активной. Кроме них есть гораздо более массовые и не столь экстремальные блокады дорог, оккупация призывных пунктов, просто массовые демонстрации, распространение правдивой информации о войне и армии в целом и т.п.

Миядзаки

Задние дворы отелей и ресторанов, магазинные склады, казармы, котельные и бараки, заброшенные парки развлечений – вот его наиболее частые лифты в мир волшебных истин. По образованию режиссер политолог, а в молодости был профсоюзным лидером.

В «Унесенных призраками» проблему запускает любовь испорченных рекламой родителей к халяве, а точнее к бесплатной еде, и далее доказывается: твоя душа принадлежит тому, кто тебя кормит, в самом буквальном смысле этого слова. Чтобы не забыть, кто она и зачем здесь оказалась, девочке нельзя есть еду, которую дает ей ведьма-работодательница. Есть там и обратная метафора: тебя проглотит тот, чьё золото ты возьмешь в руку – черный ненасытный дух, клиент, у которого сколько угодно желтого металла, но аппетит которого никому не удастся удовлетворить.

На уровне предметов негативность воплощена в мусоре – он уродливо покрывает дно океана и превращает бессмертных речных духов в бесформенных страдающих монстров. Как эколог, Миядзаки уверен: на земле не бывает ничего и никого лишнего, но всё и всех нужно более правильно и гармонично расположить в мировом пространстве.

Если мусор – негативный полюс человеческого мира, позитивным полюсом является её величество Машина. В отдельных сценах «Лапуты» шахта с её индустриальной грацией становится главным действующим лицом, а в «Порко Россо» ту же роль играют гидросамолеты и цеха по их сборке. Отец режиссера во время мировой войны руководил фабрикой по производству военных самолетов и маленький Миядзаки пережил там первые в своей жизни приступы восхищения человеческим гением. Индустриальные труженики у своих прекрасных величественных машин практикуют более взрослые формы волшебства и преображения материи, чем те, к которым прибегают дети. В «Лапуте» сплоченные пролетарии изгоняют мафию со своих улиц, но вот против зловещих спецслужб, помешанных на абсолютном оружии, рабочие уже ничего не могут. Культ Машины достигает пика в поэтизации роботов, оставшихся без управления и мирно живущих на летающих островах в одичавших садах. Похоже, именно эти, свободные от хозяев роботы, слившиеся с природой, и есть для Миядзаки метафора самого человеческого существования. Против них, как и против детей, сражаются всё те же секретные службы. Военные у Миядзаки это всегда зло, и чем секретнее, тем хуже. А вот пираты в «Порко Россо» и «Лапуте» – просто симпатичное недоразумение, бесшабашные раздолбаи, от которых вреда гораздо меньше, чем от государства. Воздушный пират это романтическая обреченность авантюризма в слишком контролируемом мире.

Его герои, включая детей, много работают и устают, причем на понятных зрителю условиях. Строители и пилоты самолетов, шахтеры, матросы, рыбаки (в «Рыбке» мама трудится в доме престарелых), ну в крайнем случае, трудолюбивые крестьяне, как в «Тоторо», несколько даже «пересахаренные», что извинительно, наверное, для детской сказки. Работа не является фоном, она двигатель главных поступков. В шторм мама отправляется на машине в дом престарелых, чтобы спасти оставшихся там беспомощных бабушек. Чего стоит один только дед-паук в «Унесенных», не унывающий многорукий пролетарий, дух подземелья с присказкой: «Я дед Комази, весь мир я мою, а сам в грязи!». Или там же простые уборщицы, живущие в малюсеньких клетушках, остроумная коррупция при распределении нужного всем бальзама и главная ведьма, с которой все подписывают трудовые договора. Особого драматизма отчужденный труд достигает в «мастерской прокаженных» из истории про принцессу волков. Они делают оружие.

В «Порко россо» первоклассный лётчик скрывается от итальянского фашисткого режима и конкурирует с амбициозным, но пустоголовым, американцем. Его красный самолет восстанавливают женщины (все мужчины на фронте), будто взятые из ранних книг и фильмов Пазолини. Он одинокий склонный к меланхолии бунтарь, которому нет места в раскладе новой мировой войны. «Лучше быть никем, чем служить фашистам» — бросает он своему бывшему другу, выбравшему армию, прежде чем навсегда расстаться с ним.

Предыдущая, первая мировая война преследует героев «Ходячего замка». Дух замка отказывается идти на военную службу и за это преследуется королем. Вместо участия в боевых действиях, дух препятствует бомбардировкам городов вне зависимости от того, чьи это бомбы и чьи города, но и его мистические силы иссякают. Города горят. Государственная власть у Миядзаки несет войну, парализует волшебство природы, развязывает руки секретным садистам и создает проблемы не только для магических игр детей. Она так же враждебна и рабочему человеку.

Его герои решают космические проблемы, создавая себе новую идентичность, чтобы совершить невозможное. Они заняты поисками своего настоящего, но забытого имени и сменой прежнего тела. Парадокс этой борьбы состоит в том, что вспомнив своё имя, вернув свою душу, переселившись в нужное тело, ты вовсе не становишься тем, кем ты был когда-то, не возвращаешься в наивное прошлое, но делаешься по-настоящему новым, тем, кто помнит себя здесь и сейчас и сделал верные выводы из истории своего порабощения. Обращаясь к начальной ситуации, которая подчинила их чужой воле, герои Миядзаки получают новую субъективность, и она делает их свободной от власти царя-отца или ведьмы—работодателя, подчинявших себе всех через управление чужой идентичностью. Чтобы вспомнить, кто ты, нужно узнать, по чьей воле ты здесь оказался, и кому это было выгодно. Стоит перенести масштаб этого требования с индивидуальной судьбы на большие группы людей, и вы получите требование социальной революции. Самоосвобождение, выбор более подходящего тела и имени, очищение и преображение приводят к тому, что герои обретают неисчерпаемую силу и впервые видят мир в целом, как гармоничную экосистему явных и тайных «этажей» и их обитателей. У существ с такой оптикой не может быть причин ни для разрушительных личных амбиций, ни для служения тем, кто пока ещё этими амбициями заражен и видит перед собой лишь бессмысленные фрагменты реальности.

Надувной стул

Клиент когда-то закончил философский факультет:

— Именно там я понял, что товар это незримый дух, который нельзя потрогать руками. Он проникает внутрь вещей, когда мы кладем их на прилавок.

Проблема клиента в том, что ему забраковали серию надувных собак-игрушек, собаки получились похожи на надувные стулья, а надувные стулья никому не нужны.

В итоговом ролике знаменитые философы рекламируют этот товар:

Сократ: есть много вещей, без которых можно легко обойтись и остаться со своим надувным стулом!

Гегель: Абсолютный дух руководит нами и ждет, чтобы мы это заметили, я понял это, сидя на своём надувном стуле.

Ницше: Надувая стул, я чувствую себя сверхчеловеком.

Хайдеггер: Я поднялся на нем туда, куда давно не осмеливался проникнуть обыденный разум.

Мишель Фуко: Каждый из нас это в некотором смысле чей-то надувной стул.

«Ночной Дозор»

Главному герою приходится отдать темным ребенка, как в культе Молоха, чтобы временно задобрить и отложить судьбу. В этом и смысл его прихода к ведьме. «Горсвет» — великий посредник, безвозмездно следящий за порядком на нашей земле. Их работа – задобрить рок, отложить катастрофу, придать человечеству именно ту форму, которая откладывает его, человечества, финал, продлевает его комфортное воспроизводство в нынешнем виде. Они – профессиональные и бесплатные адвокаты человечества перед великим роком. Идея, что никакого финала не будет и они откладывают не конец вида, а его ценную мутацию, представляется светлым особо опасной. Темные (капитал) держатся благодаря непосредственному поступлению крови от слепого человеческого стада к их посвященным в великую войну. Они берут у нас энергию-кровь. Светлые (государство) дают нам, слепым, спасительный закон и следят за его соблюдением, продлевающим нашу общую жизнь. Создателям фильма этот симбиоз капитала и власти представляется вечным. Лицензии на отлов живой добычи и другие темные дела выдаются как раз в кабинетах светлых. В этом длинном клипе все, кроме опасного мальчика, влюблены в бесконечность и стремятся слиться с нею либо через коллективную традицию власти, как светлые, либо через ничем не отменяемый принцип индивидуального удовольствия, как темные. Но есть мальчик, одинаково недоверчивый и к тому и к другому. Скептически настроенный к данному ему историческому времени и политическому пространству вообще. Его главное удовольствие состоит в великом отказе потреблять власть и это превращает его из объекта манипуляции в субъект действия. Если понимать «Дозор» буквально, сейчас этому мальчику уже 18 лет. Его приговор элите «светлых»: чванливая азиатчина, изоляционизм, государственничество, клановость, номенклатурное прошлое. Его приговор контрэлите «темных»: декадентское западничество, буржуазность, фарцовочное прошлое. В обоих случаях – отсутствие Истории в крови. Мальчик бросает террористический шарик на резиночке, которым пользовалась против советского крокодила ещё, помнится, старуха Шапокляк. Он освобождает эту форму от этого содержания. Дырявит советский «Космос», снимает с оси столичное колесо обозрения и пускает по ветру останкинское телевидение. Подлинная проблема мальчика в том, что он один. Ни демонический индивидуализм темных, ни тошнотворная семейственность светлых ему не нужны. Нужны несколько таких мальчиков, готовых действовать вместе. Понявших, что они обладают абсолютным оружием. И не так уж важно, каким общим именем они себя назовут.

Обей (Шепард Фейри)

Он прославился как левак, оклеивший весь мир своими анонимными постерами с лозунгом: «У великана есть толпа!» и огромными трудоемкими портретами Анжелы Дэвис, Ноама Хомски, Хьюи Ньютона и других икон антикапитализма. И все «независимые» его обожали за это и ждали новых настенных заявлений. Но тут Обама стал выбираться в президенты, и Фейри не задумываясь делает свой «HOPE» — обамовский портрет для привлечения на сторону демократского кандидата молодежной аудитории. И вся контркультура начинает негодовать: ты типа чё, это же всё большая политика, корпорации, манипуляции и такое прочее. А Фейри начинает (через знакомых, а не лично) оправдываться в том смысле, что Обама – самый левый кандидат за всю историю США. Он и с Ральфом Найдером в молодости мутил, и бесплатную медицину для всех введет, и корпорации возьмет под госконтроль, и с Кубой помирится и вообще у него в штабе полным полно всяких университетских марксистов и экологических хиппи. Типа, надо участвовать в «реал политик», поддерживать меньшее зло, искать место в истории общества, а не быть самовлюбленными сектантами. Но многие так и не согласились. Правда и Фейри после обамовского портрета не изменился вообще и делает примерно тоже самое, что и до своего «предательства».

Остранение и отчуждение

Искусство это шанс личного прикосновения к утопическому через воспринятый образ. Главным приемом всякого искусства является остранение обыденности. В этом смысле «остранение» есть «отстранение» от избранного предмета или ситуации. Аудитории предлагается взгляд на предмет из области утопии. Вопрос только в пропорциях, в процентном отношении остранения к более широкому «полю узнаваемости». Респектабельный арт-мейнстрим старается соблюдать некую интуитивно ощущаемую норму моментов остранения. Их должно быть не больше, чем приправ в блюде. Без них художественное станет просто дидактическим, а с их переизбытком возникнет опасность потери дидактического узнавания, организующего аудиторию.

Конечно, альтернативное, левое, а тем более антикапиталистическое искусство пыталось отступить от этой «интуитивной нормы», найти другое, более прогрессивное отношение между остраненным и узнаваемым. Но при всем многообразии примеров, чисто методологически, отступать от нормы можно только в две стороны, «нежелательные» для арт-мейнстрима.

  1. Можно выбрать путь всё большего остранения, его безоглядного наращивания. Блюдо из одних приправ. Своеобразный левый маньеризм, часто обрекающий художника на «непонятность». Искусство, как некая отчужденная и специальная сфера деятельности преодолевается в такой модели через бретоновское «слияние фантазма и реальности с целью возникновения новой, сверхреальной среды».
  1. Можно выбрать аскетический путь минимализации остранения, вплоть до полного от него отказа в пользу «диктатуры факта». Блюдо без приправ.

Конечно, в деятельности большинства художников, претендующих на альтернативность коммерческой индустрии, нередко микшированы оба эти метода и они их стараются чередовать.

Дополнительная разница между двумя этими стратегиями обусловлена еще и различным пониманием природы и смысла самого жеста «остранения» по отношению к социальному отчуждению. В первом случае остранение понимается как преодоление господствующего отчуждения в рамках «атакующего художественного опыта», поэтому наше будущее должно стать сюрреальностью т.е. тотальностью искусства. Во втором случае остранение понимается всего лишь как наглядная демонстрация отчуждения, не более, чем его символическое обнаружение и потому будущее лежит через ликвидацию искусства в обществе, преодолевшем его невротические причины, порожденные социальной иррациональностью.

Оперируя более современными терминами Бориса Гройса, можно сказать, что оба метода имеют целью преодоление рыночной модели культуры, отмену бесконечной торговли образами между сферой Профанного (т.е. пока не искусства) и Архивом (т.е. уже маркированным искусством) через прилавок «художественных жестов».

В первом случае предполагается упразднить сферу Профанного, объявив всё, доступное человеку, ценностным, навсегда валоризованным в едином Архиве. Для этого подразумевается всеобщая новая оптика, вытекающая из нового положения человека. Оптика, прежде запертая, дозированная в «зонах художественного». А само художественное преодолевается как долго откладываемая и наконец реализованная возможность Иного.

Во втором случае упраздняется Архив, для того, чтобы всё, что в нем находилось объявить равноправно Профанным, лишенным ауры. Архив же понимается как привилегия доминировавшего класса, в которой больше нет необходимости.

Отсюда в утопиях, стремящихся преодолеть отчуждение, от Платона до сюрреалистов и ЛЕФа, этот навязчивый мотив ликвидации искусства как специальной области. Там, где нет отчуждения и пагубной автоматизации психики, нет и отдельной работы у художника. Происходит переход от «так может каждый!» к «так делают все!». В обществе добровольного и творческого труда художниками становятся все и об этом перестают говорить. Вспомним определение идеолога ЛЕФа Сергея Третьякова: «Искусство как переходная форма сознания, уже не религиозное, но еще и не научное».

Особым случаем синтетического остранения в последние полвека является искусство, которое настойчиво отсылает зрителя именно к аналитическому, а не к образному восприятию. Такое искусство (прежде всего «концептуализм») является одновременно рефлексией как самого себя, так и задавших это искусство правил/отношений. Оно невозможно без обнажения приемов господствующей идеологии. Не удивительно, что столь специфический способ остранения в нашей стране воспринимался как «антисоветский», но, например, в Испании («Груп де Травай» и «Адаг» взяли на себя дизайн компании протеста против запрета и ареста лидеров «Социалистической партии Каталонии»), Латинской Америке, или у таких авторов, как Ханс Хааке и Йозеф Бойс концептуализм приобретал крайне левый и антиавторитарный характер.

«Остров»

«Остров» – это русский «Форест Гамп» т.е. национальная модель святого. Святой это всегда адвокат простых людей перед высшими силами судьбы. «Форест Гамп» идеально оправдывал политический инфантилизм и предпринимательскую активность американцев. Герой Мамонова оправдывает страх, малодушие, бедность, мазохизм, бесправие и мистический инфантилизм современных россиян. Вот Житие Святого: от страха выстрелил в своего командира, потом всю жизнь боялся попасть в ад, молился и кликушествовал, а в конце оказалось, что он вовсе ни в чем и не виноват. Правы не те, узнаем мы из фильма, кто смело смотрел в лицо фашистскому захватчику, но те, кто соглашался, зажмурившись, стрелять в своих. Именно им открыта дорога в рай. Правы не те, у кого было нечто дороже их жизни и сильнее страха, но те, чей страх сильнее всего. Герой Мамонова боялся всегда – боялся приплывших на военном корабле фашистов, потом боялся разоблачения, потом боялся бога и адских мук. Наверняка, до событий, показанных в фильме, он боялся чего-то ещё. Страх, ставший его любимым наркотиком, приобрел в православии свою наиболее абстрактную, возвышенную форму. Этот страх ложится в основу «русской веры». Вера такая очень нужна сейчас в России всем, кто хотел бы подольше оставить скотов в узде. Отсюда этот громкий и продолжительный восторг буржуа по поводу «Острова». Наверное, я единственный человек, у кого этот «светлый», «редкий» и «талантливый» фильм вызвал агрессию и отвращение.

Парфенов и его «хребет»

Я выдержал ровно одну серию. Целый час Парфенов и актёры, произносящие вокруг него реплики, доказывали друг другу следующее: Россия была чудовищной античеловеческой державой до конца 19 века, не способной себя реформировать ни технологически, ни политически. Ни денег ни воли, чтобы это изменить не было, потом наконец-то хватило ума пустить на Урал иностранный капитал. Французы и другие европейцы понастроили там наконец-то нормальных человеческих заводов и начало налаживаться нормальное человеческое общество и складываться в городах нормальный человеческий средний класс. И уже мы почти стали сверхдержавой к 13 году, но тут мировая война, а потом красная революция всё разрушили и вернули страну к её исконной античеловеческой рабовладельческой матрице. «Россия, которую мы потеряли» — Парфенов не забыл даже этого многократно обстебанного говорухинского белогвардейского лозунга и без всякого юмора его повторял, имея в виду похороненную рабовладельцами-большевиками буржуазную Россию столетней давности. Ощущение такое, что этот фильм снят по сценарию, написанному где-нибудь в ВТО. Есть капитализм, причем иностранный, и он несет с собой всё человеческое и нормальное, а есть постоянная рабовладельческая гулаговская угроза, которая только вывески меняет. Столь стерильного буржуазного либерализма и идеологии западных корпораций сейчас и не найдешь уже нигде, Парфенов вдруг выступил как динозавр какой-то из середины 90-ых. Он всё же навсегда остался мальчиком из «перестройки» в вареных джинсах, который бредит «конвертируемым рублем».

Парфюмерный отдел

Покупательница (сравнивает флаконы): Что-то мне не нравятся эти, слишком тяжелые, да и вот эти тоже, слишком цветочные. Не могу найти свой запах…

Продавец (предварительно оценив её взглядом): У нас есть кое-что ещё, специально для вас!

Покупательница: Для меня?

Продавец: Ведь вы наш миллионный покупатель!

Берет из прозрачной бочки значок с надписью «Мне повезло!» и прикалывает обескураженной покупательнице к платью. В бочке остаются ещё сотни таких же значков.

Покупательница: И что за предложение?

Продавец: Вот!

Ставит перед ней на прилавок большую коробку. Покупательница заглядывает и отстраняется в ужасе.

Покупательница: Но там же голова!

Продавец: Верно! Когда клиенту что-то не нравится, можно заменить голову! Стоит её надеть и вам начнет нравиться вся продукция нашей компании.

Покупательница: Но мне не нравится эта голова!

Продавец: Это потому что вы её ещё не надели! А когда наденете, у вас будет позитивное восприятие жизни, переходящее временами в эйфорию, никаких депрессий и кризисов. Всё, на чем стоит наш брэнд, будет делать вас счастливой! Эта голова знает, что ей нужно для хорошего настроения!

Покупательница опасливо трогает себя за голову.

Покупательница: А мою прежнюю куда?

Продавец: Снимаем! На что она вам? У неё и так не цветущий вид, прямо скажем. Признайтесь, она не всегда вас слушается, не всегда дружит с вами?

Покупательница (сомневаясь): И куда её?

Продавец: Сдадите нам!

Покупательница: У вас хранится будет?

Продавец: Нет, мы отравляем такие головы в бедные страны, третий мир, монголы всякие, малагаши, курды, таджики, ну вы понимаете… Там есть на них спрос, зубы хорошие у них, знания кое-какие. Наша компания их там приделывает нуждающимся, за символическую плату.

Покупательница: А они свои девают куда?

Продавец: Вы глубоко копаете! – щелкает покупательницу по носу – ваша новая голова не будет так глубоко лезть!

Покупательница: И всё же я хочу знать, куда они девают свои снятые головы, замораживают?

Продавец немного раздражен: Дарят обезьянам! Обезьяны довольны! Новые головы умеют палкой копать и шалаш строить! Всё это вместе называется «эволюция», развитие разумной жизни, слышали о таком когда-нибудь?

Разворачивает диаграмму, на которой показана миграция голов по странам и континентам, от жителей мегаполисов к фавеллам третьего мира, от фавелл к обезьянам. Сверху слоган: Не теряй голову! Меняй голову! Свежая голова!

Покупательница: А обратно заменить смогу?

Продавец: Что за вопрос? Вы же свободный человек. Просто голова съездила в экзотический круиз, погуляла там, и вернулась. Но только никто заменить пока не просит! Ибо вы сразу почувствуете счастье! Новая голова ведь тоже продукт нашей компании, вот и нравится сама себе!

Покупательница: А общаться не мешает с другими людьми?

Продавец: Да вам ни с какими другими и не захочется общаться, только с такими же миллионными покупателями, у которых свежая голова!

Покупательница: А вы сами себе почему не замените?

Продавец: А нам нельзя, это корпоративная этика! Да и знаете, опасно, так всё нравится, что вокруг расставлено – переходит на шепот — приворовывать начинаешь… У нашей компании договор с другой, она вон там, через улицу, их сотрудники берут свежие головы у нас, а наши у них и, соответственно, мы всё покупаем там, а они – тут. Это называется «кросс реклама».

Покупательница: Ну, хорошо, я возьму, сколько стоит?

Продавец: Что вы, какие деньги, вы же счастливица, вам повезло, вы наша миллионная покупательница!

Вручает ей коробку с головой. На коробке слоган: Новая голова лучше старых двух!

Покупательница: Я дома ещё с близким человеком посоветуюсь!

Продавец понятливо кивает. Она уходит.

Покупатель (передразнивает ей вслед): Сколько стоит?… Мы с вас всё получим потом!

Политическая пассивность

Есть две формы политической пассивности:

  1. Мы в вашу революцию не верим и нам она на фиг не упала, а потому ничего делать не будем — люди, рассуждающие так, чувствуют себя частью системы, но говорят о себе как о совершенно независимых от среды бодхисатвах.
  1. Мы вас за революционеров не считаем, нужно быть в сто раз круче, вспомните героев прошлого, и потому, опять же, не будем делать ничего – люди, рассуждающие так, надеются, что их абстрактный радикализм позволит им ни в чем не участвовать.

Но и в 1 и во 2 случае пассивность остается пассивностью т.е. важнейшим ресурсом противника. Участие – единственный выход. Не нужно «верить», нужно действовать. Не нужно ни с кем никого сравнивать, нужно быть здесь и сейчас. Не нужно ничего «ждать» от революции, нужно найти в ней занятость, отвечать за свою часть этой работы и с интересом смотреть, что из этого получается.

Понедельник

Предположим, что (чисто теоретически) 6 миллиардов живущих на земле людей в понедельник на работу не выйдут, будильник выключат, займутся вместо этого всем тем, чем давно собирались, но работа не позволяла. Что это будет? Планетарная забастовка всех трудящихся без требований к работодателям, потому что высказывать им требования означает признавать их классовую власть над собой. Произойдет бескровная мировая революция, в результате которой все фанаты работы, типа господина Прохорова и вообще все олигархи мира через сутки такой чрезвычайной ситуации начнут валяться у выключивших будильник трудящихся в ногах и предлагать им всё более выгодные условия, чтобы сохранить хоть какую-то прибыль, 60 требуемых часов превратятся в 30, 30 в 20 и всё это с сохранением прежней зарплаты. Предположим, что все вчерашние работники дружно и весело скажут вчерашним нанимателям: «Подите вы на х… со своим наемным трудом, мы поняли в чём дело, работайте на себя сами хоть 60 часов, хоть 100, нас это больше не касается». Что произойдет тогда? Капитализм просто исчезнет и все прохоровы мира сойдут с ума от апокалипсического ужаса и не понимания. Все средства производства могут после этого ненасильственно перейти в руки трудящихся. Вот тогда можно будет и поработать совсем чуть-чуть, вряд ли больше 15 часов в неделю, но только это будет уже не наемный труд, потому что всё станет общее, прибыль не будет никем присваиваться и тратиться на яйца фаберже, куча бессмысленной офисной работы просто исчезнет вместе с целыми отраслями капиталистического идиотизма и доступ ко всему совместно произведенному станет бесплатным. Мне нравится такой сценарий, а вам? Кто готов бросить наемный труд и послать начальника? Ну, хотя бы для эксперимента, вдруг получится? Тем более что для этого не нужно ни партий, ни профсоюзов, ни кружков, ни интернационалов создавать. Нужно просто выключить будильник и улыбнуться своей новой жизни. А если всё же ничего из вышеописанного не произойдет, мы по крайней мере будем знать, что капитализм легитимен и скорее устраивает всех тех, кто остался на работе с ближайшего понедельника по всему зем.шару. Символом нашей бескровной мировой революции станет огромный дискотечный шар! Потому что после неё люди станут гораздо чаще и охотнее танцевать, лишенные прежнего страха и усталости.

Радикальное поведение

Если вдруг так случилось, что нас не устраивает капитализм, у нас есть всего три варианта поведения:

А) Найти себе подобных и попытаться вместе с ними основать социалистическую «артель». Успех не гарантирован, но вполне реален.

Б) Бороться за счастье всего человечества и мировую революцию на митингах или в лесу с автоматом. Вероятность успеха несопоставимо меньше, а вот синяки, задержания, казенный дом и пулевые ранения гарантированы.

В) Продолжать страдать и мечтать, высказываясь в форумах и застольных беседах насчет несовершенства мира. Абсолютно безопасно, но кроме психологической разгрузки, больше не дает ничего.

РАФ

Способность и желание ударить того, на кого все работают, перед кем все пляшут и от кого все ждут милости, ударить его ощутимо, и возможно даже с необратимым для его жизни результатом, это важнейшая освободительная эмоция, которая при капитализме в страшном дефиците. Такой жест разгибает ударившего человека (поэтому многие партизаны РАФ говорили на суде: «прежде всего мы занимались самотерапией!») и качественно меняет его ощущение жизни, делает его «психологически равным» со своей жертвой, тогда как такое равенство отрицается всей экономической, политической и культурной системой капитализма. Способный, а тем более, попытавшийся поднять руку на конкретного буржуя или чиновника, сегодня оказывается в положении героя античной драмы, бросающего вызов судьбе, воплощенной (тогда) в родовых устоях, а сегодня в рыночном интересе и государственном насилии. Потому Шлендорф и фон Тротта периода «Свинцовых времен» и сравнивали основателей РАФ с героями эсхиловских драм. Не говоря уже о том, что революционное насилие мобилизует тысячи «не готовых, но сочувствующих» по принципу: мы не можем это просто наблюдать и тоже должны как-то участвовать в сопротивлении, мы тоже не боимся хозяина. Тут есть даже антирелигиозный момент, ведь «официальная» религия как правило утверждает, что «кому сколько дадено, так Бог решил, он всех нас по разному на греховность проверяет, кому-то хлеба недокладывает, а кого-то окружил опасными соблазнами роскоши».

Ресторан

У Ирвина Уэлша и Чака Паланика есть такая тема – официанты ненавидят богатых заносчивых клиентов и тайно на кухне мочатся им в суп, пока никто не видит. Типа «правда жизни» и классовая месть. Но мои наблюдения ничего такого не подтверждают. Случилось так, что я регулярно обедал одно время на кухне одного очень модного кафе, вместе с работниками, в «людской». Во-первых, все половые, повара и посудомойки там ненавидели друг друга по-национальному признаку (казашка, молдаванин, русская и т.п.) и боялись, что напарник настучит о чем-нибудь начальству. И действительно все стучали. Ни малейшей солидарности, только усталость и агрессия. Начальство своё тоже ненавидели, потому что оно (вчерашняя их напарница, которая вдруг поднялась, подсидев свою предшественницу) их третировало и следило, не слишком ли они много за своим обедом льют в чай молока и едят хлеба (повторюсь, кафе роскошнее и гламурней некуда, ходят туда только «звёзды»). А вот богатых клиентов половые и тарелковые обожали, как богов. «На десять тысяч кушают» — шептали они, забывая дышать и толкая головами друг друга, чтобы увидеть сквозь стеклянную дверь этих сверхлюдей, которые кушают на десять тысяч. Сами половые кушали на сто рублей в день, которые у них вычитались из заработка. Почти каждую неделю они вышвыривали кого-то одного из своей стаи, добившись его увольнения, и им становилось легче, но приходил новичок, фронт ненависти менялся и игра на выживание в этом «раю» продолжалась. Последней на моей памяти была уволена официантка, скрывавшая свою беременность и токсикоз, которая старалась незаметно блевать в раковину под грязную посуду, но «сестры по классу» её моментально рассекретили. Я ел вместе с ними и благодарил судьбу, что работаю всё же в соседнем помещении, а не в самом кафе.

Сартр

Лет 20 мне было. Беседовал с парой активистов питерского РКРП (или РПК?) на разные отвлеченные вопросы и начал рассказывать им о Сартре, точнее, о том, как он ездил на Кубу, как ему там понравилось, как он встретился там с Че и после этого сказал и написал, что Че, возможно, самый реализованный и совершенный человек из всех, кого Сартр встречал в жизни т.е. Че это модель человека будущего века по тогдашнему Сартру. Признаюсь, я расписывал всё это, пребывая в напрасной уверенности, что собеседники мои, люди хоть и честные, неравнодушные, но никакого Сартра слыхом не слыхивали. Отчасти я разделял интеллигентский миф о «советских коммунистах» как о таких весьма отсталых, капсулированных и не компетентных в вопросах современной культуры людях и чувствовал себя просветителем. Каково же было моё изумление, когда один из этих «советских коммунистов» прервал меня таким примерно вопросом: ну хорошо, Че это правильно, но правильно ли было, что Сартр так рьяно Бродского поддерживал, когда его сажали за тунеядство? Я сгруппировался и ответил, что дело Бродского для Сартра было, конечно же, ещё одним делом «государства против еврея» т.е. поддерживая поэта Сартр считал, что протестует против «фашизоидных» и «антисемитских» сторон советского проекта, к которому в целом он относился с уважением и интересом, предпочитая, впрочем, Мао и анархистов. Тогда второй «партиец» спросил меня, согласен ли я со столь высокой оценкой Сартром фильмов Тарковского? Действительно, он писал об «Ивановом детстве», что это некое непревзойденное изображение нового антифашисткого экзистенциального сознания ребенка-партизана. Разговор стал гораздо более для меня интересным. Они знали о Сартре никак не меньше моего, а может и больше, а я знал немало, это был один из моих любимых тогда писателей. Они знали, например, что приезжая в Москву, как «прогрессивный французский интеллигент», Жан-Поль с согласия своей нестрогой жены спал тут с выделенной ему советской властью переводчицей и она, пользуясь этой связью, передавала Сартру списки преследуемых в СССР диссидентов, которые он потом обнародовал в Европе. Так я убедился в очередной раз, что «расхожие представления» о людях могут быть в целом и верны, но в частности могут радикально отличаться от реальности и поставить тебя в неловкое положение.

Семья

«Для меня моя семья – единственные люди, которым я готов доверять и для которых я готов быть полезным без всяких для себя выгод» — признается знакомый издатель в кафе на книжном фестивале. Социологи подтверждают типичность такой установки для нашего общества, но не для других стран, где уровень доверия и солидарности людей гораздо выше маленького семейного космоса. Обычно в семье нет коммерческих отношений или они стремятся к минимуму (общая собственность, взаимопомощь). Большинство семей скорее организованы по Кропоткину, чем по Адаму Смиту, симбиоз в них важнее конкуренции. Конечно, капитализм проникает внутрь и этих молекул общества — выросшие дети начинают делить квартиру, есть авторитаризм старших и эгоизм младших, и всё же внутри большинства семей установлен свой микросоциализм, иначе семьям просто незачем было бы существовать, как «первичным молекулам», смягчающим воздействие рынка на личность. Задача – распространить такую модель отношений на более широкий, чем семья, круг людей. Создать социальную сеть, отношения внутри которой были бы столь же некоммерческими, как в семье. Пару раз в жизни я видел такие общины, где все близко знакомы (обязательное условие), нет формальной иерархии (не путать с естественным авторитетом), каждый участвует в делах насколько хочет и получает столько заботы, сколько другие готовы ему дать. Единственное реальное наказание — изгнание в «большой мир» или угроза такого изгнания.

Но вместо расширения отношений «семейного» типа сейчас происходит нечто обратное – проникновение рыночных принципов во внутрисемейные отношения. Ребенок не есть рентабельное вложение сил/времени/денег, и осознание этого — одна из причин снижения рождаемости при «развитом капитализме».

Сентиментальность по Дмитрию Быкову

Сентиментальность, которой (по Дмитрию Быкову) пропитана наша и не наша культура, есть обратная сторона жестокости. Нам так жаль, что злой извозчик бьёт лошадку («Преступление и Наказание»), что это заставляет нас брать топор и собираться в гости к старушке-процентщице, чтобы отомстить ей и всему миру и за до смерти забитую клячу и за всех униженных и оскорбленных акакиев акакиевичей, невыносимо жалких жертв безжалостной судьбы. В конце статьи, правда, Быков сомневается, что тот, кто плакал над лошадкой, действительно в состоянии взять топор, но вот роман о таком преступлении точно написать может. Сентиментальность – не просто реакция на Просвещение, она – важнейшая черта буржуазного сознания и прежде не была известна, так как сознания такого ещё не сложилось. Сентиментальность происходит из ощущения своей социальной вины перед тем, на чьей спине ты стоишь, подчинившись заведенному порядку, отсюда «маниакальная сосредоточенность на несчастных». Полусерьезно Быков признается, что сирых и убогих персонажей настолько жаль, что хочется их уничтожить, это очень важно, потому что сентиментальность есть стигмат классового греха, который проступает в сознании буржуа против его воли.

Вернемся к сцене с лошадью. Помню, как в школьном возрасте я раздраженно отшвырнул роман (лет на пять), дочитав его только до этого слезоточивого места. Зрителю невыносимо видеть, как патологический мужик бьет свою клячу. Кому невыносимо? Откуда эта невыносимость берется? Первый ответ: зритель культурный, гуманист, вот и не нравится. Но что это значит? Возможно, зритель чувствует, что занял место мужика на университетской скамье, оставив ему кабак и церковь и, получается, зритель тоже виноват в избиении заезженного животного. Он чувствует так же, что извозчик бьет клячу не только от грубости нрава, водки и малоприятной холопской жизни, но и чтоб лучше слушалась. Он не умеет применять власть по-другому. Извозчик не имеет своей доли власти в обществе и это делает его садистом в отношении животного. Убить на улице свою клячу становится для него единственным способом употребить свою власть над кем-то. Кляча наказана за то, что не слушалась. Но для чего же ей было слушаться? Чтоб работу работать – возить господ. Т.е. прослезившийся буржуазный зритель снова чувствует, что виноват в происходящем, ведь эта, на первый взгляд бессмысленная, жестокость в конечном счете выгодна ему, тому, кого извозчик возит, платящему пятак. Внутри жгучей сентиментальности спрятан контраст между тем, что вполне возможно и тем, что делается, плюс чувство личной вины за эту позорную для человека разницу. То, что лошадку у Достоевского жалеет отнюдь не богатый барин, а близкий к нищете студент, не так уж важно. Думаю, не стоит объяснять разницу между конкретной классовой принадлежностью и «сознанием класса», которое всегда распространено шире самого класса, это обязательное условие идеологического господства. Сотни «буржуа» в марксистском смысле (экономическое положение) создают заказ на тысячи «буржуа» в смысле флоберовском (тип сознания). Как это делается – тема для отдельной статьи. Раскольников как раз тем и интересен, что нащупывает границу своей буржуазности и пытается нарушить её топором, перейдя от сентиментального стыда зрителя к страшному суду самодеятельного палача.

Снова вернемся к лошади. Из её ситуации возможны три выхода. Два мнимых и потому простых и один реальный и потому трудный.

Первый выход это гордое вытирание постыдных слёз крепкой мужской рукой и мускулинное: «Let it be». Клячу бьют и так будет вечно, а вечность вообще не конфеточка. Архетипы не гуманны. Её будут бить, потому что всегда есть плеть и спина, потому что в основе всего война, приношение жертв эсхиловской судьбе под громкую музыку Вагнера. Потому что сам мир в большинстве древних мифов это разъятое на части тело страдающего героя, первого мученика-гиганта, а наша, христианская по происхождению, культура начинается с предательства, бичевания и казни богочеловека, и гвоздей никому никогда не вынуть из его рук. Это выход интеллектуальных мачо, новых правых, доминантных имперских самцов и прочих «настоящих мужчин».

Второй выход более «женский» – лить сладкие слёзы, очищая ими душу. Сделать из сентиментальности стиль жизни и научиться получать от неё специфическое удовольствие. Дать избитой лошади сахару, а мужику на водку, а если кляча издохла, а мужик уже и так пьян, то найти других, похожих, их много с такой судьбой. Сходить за них за всех поставить богу свечку, молиться за себя, за лошадь и за извозчика с пожеланием всем катарсиса и спасения. Такое же признание неотменимости насилия, как и первый выход, но с другими эмоциями. Собственно, Раскольников под влиянием православной проститутки Сони Мармеладовой именно к этому и приходит после своей не удавшейся попытки персонального бунта.

Если понятия превращать в портреты, то первый и второй варианты – идеальная пара для реакционного общества. Рисуется эдакий герой-генерал, подавитель бунтов и гроза дезертиров, сверхчеловек-с его превосходительство и с ним под руку благодетельница сиротских приютов с вечно сырыми глазами. Оба они говорят «да» избиению клячи, только он испытывает при этом садистский энтузиазм, а она — мазохистский.

Третий, реальный выход из ситуации, обходится без садистской гордыни и мазохистских слёз. Покончить с причиной избиения. Сделать нечто, что даст извозчику доступ к образованию и другим благам цивилизации, смягчающим нрав, и вообще пересадить всех в авто, которых не надо бить плетьми, а животных защитить законами о достойном к ним отношении. Этот простой до идиотизма рецепт потребует, правда, радикального изменения всей классовой механики общества. Тогда и сентиментальность, возникшая как «реакция на Просвещение», никому больше не понадобится, её сменят более продуктивные состояния ума людей, не мучимых смутным комплексом вины за невыносимость уличных сцен. Собственно, этот путь «устранения причины» и пытается нащупать студент Раскольников, когда собирается с визитом к процентщице. Он готов ударить топором по капитализму и избавить себя от сентиментальности, совершить свою личную революцию, как понимал её Достоевский. А понимал он любую революцию, известно, как обреченную мечту одержимых бесами гордецов, оттого бунт так странно в его прозе и выглядит.

Что мешает Дмитрию Быкову, человеку выше меня образованному и поэту, на стихах которого я практически вырос, держать в уме сию марксистскую азбуку? Что заставляет Дмитрия писать о сентиментальности и прочих человеческих переживаниях (гордыне, например), как о вечных атрибутах неизменного существа, снова и снова проходящего давно всем знакомые цикл за циклом, словно нам показывают сериал из жизни дикой природы? Наверное, мешает и заставляет эпоха формирования личности — позднесоветская, когда будущая наша буржуазия заводилась сразу в нескольких углах и никаких других процессов, поинтереснее, в обществе не замечалось. Когда осмелевшие толстые журналы взялись публиковать «возвращенную литературу», Окуджава был наконец-то признан главным (из здравствующих) поэтом, Марк Захаров публично сжигал партбилет, куртуазные маньеристы бесстрашно читали на пешеходном Арбате стихи о любви и сексе, западную жизнь стало легко увидеть за рубль в видеосалоне, а главным киногероем был обаятельный и смелый клоун из фильма «Асса». В идеологическом смысле важнейшей чертой этой эпохи была аллергия на марксизм и классовый анализ во всех его версиях. История людей с радостью признавалась чем угодно – галлюцинацией, божьим промыслом, борьбой авантюрных гениев, конкуренцией невидимых духов, тайных орденов или экспериментом инопланетян, но только не драмой развития классовых отношений со сменой соответствующих типов сознания. Это ни в какой мере не могло оказаться правдой, потому что отдавало «совком». По той же причине, кстати, среди наших левых явная нехватка людей в возрасте от 35 до 50 лет, тогда как с теми, кто младше или старше всё в порядке. Или это я тогда был слишком маленький и потому чего-то в Быкове и его молодости не понимаю? Герой его первого романа искренне пытается найти хоть какой-то смысл в сталинском Гулаге, надеется до последнего, что оправдание есть, но так его и не обнаруживает. Происходит это, наверное, от того, что герой не умеет думать на языке, который был главным как для осуществлявших репрессии, так и для большинства тех, кто от них пострадал.

Впрочем, чтобы объяснить смысл сентиментальности своей семилетней дочери, мне хватило одной книги – «Приключений Гекльберри Финна», где деклассированный мальчик неприятно удивляется всякий раз, столкнувшись с обрядами добропорядочных англосаксов своего времени. Вот уж действительно полное остранение и декомпозиция сентиментализма. Дочь зажиточного фермера-рабовладельца умирает от расстройства, ибо явилась рифмованно оплакать покойного после гробовщика, тогда как прежде успевала ко всякому усопшему в городе первой, а пойманному и прикованному в сарае негру вместо побега предлагается выцарапывать на камне душераздирающие стихотворные признания, приручать крыс и поливать слезами цветок.

Скандальность

Если вы хотите культового статуса среди гуманитариев, возьмите цензурируемую тему, не обязательно фашизм, можно педофилию, каннибализм, рабство, тяжелые наркотики, и в первом шаге намекните, что вам это нравится и этого не хватает таким, как вы, во втором объясните, что вы это критикуете и творчески «деконструируете», в третьем найдите связь между темой и самыми массовыми попсовыми образами, в четвертом вдруг сообщите, что табуированная тема для вас всего лишь метафора, говорящая о чем-то (не важно, о чем именно) совершенно другом. И повторяйте эти четыре шага без конца, тогда у вас будет аудитория, состоящая из извращенцев, гуманитариев-культурологов, впечатлительных студенток и государственных цензоров. Но для революции это совершенно не подходит. Революции нужна своя собственная попса, своё массовое искусство и его правильная интерпретация.

Скачивание

Я мало знаю о Брайане Бертоне и Марке Линкусе с его командой Sparklehorse. Они наприглашали кучу звезд (включая Игги Попа), чтобы записать летом — 2009 «Dark Night of the Soul” и издать его вызывающе пиратским способом, без малейшего участия лейблов. Получился отлично оформленный (фотографии Дэвида Линча), но девственно пустой диск за символическую цену. «Делайте с ним, что нравится» — написано на диске. Прилагается адрес для бесплатного скачивания альбома из сети на этот самый диск. Очень прогрессивный призыв. На таких примерах легче всего объяснить молодому меломану, что такое коммунизм и зачем он нам нужен. Свободный обмен информацией — передний край развития реальных «послекапиталистических» отношений между людьми и виртуальная модель будущей экономики, которая сменит нечестный рыночный обмен через продажу товаров. Осталось найти способ переноса подобных отношений из мира информационного в область более ощутимой экономики, сделать столь же бесплатными и доступными электричество, нефть, землю и продукты питания. Парадокс позднего капитализма: «Радиохед» аналогично выкладывали в сети прошлогодний альбом с предложением: «не платите ничего или заплатите, сколько захочется» и получили немалую прибыль.

Похоже, выросло новое поколение (им в районе 20ти), у которого советские воспоминания отсутствуют, и потому нет аллергии на левую лексику и систему образов. Нет иллюзий насчет капитализма (это рынок, а не мир свободного самовыражения), нет надежд на демократию (пиаровский спектакль) и ни малейшего доверия к рекламе. Недавно в беседе один из них, начинающий муз.критик, услышав от меня слово «формат», молча поднял брови и пожал плечами, но всё же снизошел к моим сединам и объяснил: Какой «формат»? Что это значит? Сейчас каждый может выложить или найти в сети, пробежавшись по страницам, которым он доверяет, любую музыку и бесплатно её скачать. Найти или создать сообщество себе подобных. Музыкальные радиостанции в кризисе, магазины дисков позакрывались, художественный жанр дизайна обложки и аннотации на диск исчезает. Наступает полный анархо-коммунизм, как потребительский (ищи и скачивай), так и творческий (делай и выкладывай). Наконец и впервые всё решает талант и активность. Деньги тут вообще не причем, если есть комп с доступом в файлообменную сеть. И движет всем этим не просто халява, но солидарность интересов.

«Сноб»

В журнале «Сноб» редактор получает 7 тысяч долларов. За короткий текстик авторам платят 500 долларов. Ночами они арендуют крупнейшие музеи, галереи и другие, нравящиеся им места, где и устраивают свои закрытые вечеринки, «без быдла». Вообще, у типичного «сноба» рыльце в коксе, в свободное от такой «работы» время он в клубе или путешествует по экзотическим странам. Политически «Снобы» активно поддерживают Ходорковского, что заметно по первой же странице их сайта. Борются с «реабилитацией Сталина», как могут. Ещё они во всем и всегда солидарны с политическим истеблишментом Израиля, ну да это случайность, конечно. Если завтра их «Сноб» исчезнет, этого не заметит и об этом не пожалеет никто, кроме них самих. Ничего не изменится, то есть, нет, изменится слегка, но в лучшую сторону – станет чуть меньше модного идиотизма в информационном пространстве.

Шахтер в Междуреченске зарабатывает 500 долларов. Т.е. в месяц он получает столько, сколько «снобоский» автор за час никому не нужного онанизма. Работа у шахтера тяжелая, вредная и можно вообще однажды не вернуться из шахты. В свободное от такого труда время он пьет пиво на лавочке. Политически он индифферентен и на Ходорковского ему плевать, но когда против шахтера посылают ОМОН, его реально поддерживают только две силы – радикальные коммунисты из «Рот-фронта» и не менее радикальные националисты из ДПНИ. И те и другие – фанаты Сталина. Если завтра шахтеры бросят работу, это заметят сразу все, так много всего выключится и перестанет мигать/крутиться/ездить.

Да, большинство из нас не «снобы» и не шахтеры, но это два крайних полюса, между которыми растянуто общество. Определяйся, с кем ты, дорогой читатель.

Справедливость

Лично я исхожу из гностического и антибуржуазного понимания справедливости, согласно которому любые жертвы всегда являются невинными, но никогда не являются напрасными, впрочем, это долго объяснять, если вы сразу не схватили.

Субкультура и преступление

Если вы хотите засечь важную перемену, происходящую с обществом именно сейчас, ищите растущую субкультуру, которой не было раньше. Она всегда является крайним проявлением общего тренда. А если вам важно, как вообще это общество устроено, рассмотрите со всех сторон самое «громкое» преступление и судебный процесс.

Типажи для комикса

Нередко герои комикса – крайнее выражение распространенных психотипов. Например:

Истероид — левый художник-авангардист. Героически и самозабвенно работает на публику. Не без хлестаковщины и шалтай-балтаевщины. Не может жить без публичности и восхищения окружающих. Легко и часто переходит от горьких слёз к издевательскому хохоту. У него много визуальных атрибутов, непредсказуемых жестов и финтов. Умеет принимать чью угодно внешность, чтобы проникать в эфир любого шоу и устраивать там провокации.

Шизоид-аутист — книжник с нездешним взглядом под очками. Теоретик, строит очень интересные идеологические модели, но слабо связанные с действительной жизнью, парадоксально объясняет происходящее, в самих этих объяснениях бездна радикального смысла, но вот практической пользы из них не выжмешь. Однако именно он создает тот язык (образы, сравнения, ключевые вопросы, фигуры речи), которым потом более прагматично пользуются остальные персонажи. Умеет попадать в параллельные миры с другими законами и добывать там полупонятные знания.

Сангвиник – профсоюзный лидер. Уравновешен, коренаст, прагматичен, плотного телосложения, одевается и говорит по-народному, никогда не драматизирует, но и утопической эйфории чужд. Шутит в духе солдата Швейка. Для него «борьба» это прежде всего решение реальных ежедневных проблем, разобравшись с которыми можно и шашлычок замутить. В свободное от борьбы время играет с товарищами в футбол. Прячет в гараже кучу гаджетов, вроде отключателей телефонов и просвечивателей сейфов, незаменимых в рабочей борьбе. Кроме него никто не может управиться с этими громоздкими и капризными устройствами.

Обсессивно-компульсивный партийный функционер: ответственность, учёт, контроль, приоритет родной организации, которая иногда гораздо важнее для него самой борьбы т.е. организация и является главным достижением борьбы, как «правильная реальность» внутри «неправильной реальности». Лучше всего чувствует себя на собрании, принимающем обязательные решения. Подчеркнуто совестлив с товарищами, но умеет выкрутиться на любом суде, собрав нужные документы. С полуслова отличает «своих» от «чужих». Знает математические заклинания с помощью которых может доказать всё, что нужно. Очень любит историю и умеет перемещаться в прошлое (но не влиять на него), чтобы заимствовать у великих предшественников организационные навыки.

Наконец, мозаичный лидер – мобилизующий пример, сочетающий в себе черты всех четырех характеров. Т.е. четверка вышеназванных это и есть разложение его объемной личности на отдельные плоские проекции. Немножко сверхчеловек, конечно, таковы уж условности жанра, хотя иногда может быть и смешным.

Впрочем, всегда проще списать типаж с реального человека, утрировав и допридумав его черты т.е. материализовав в картинке часть его фантазий, нежели идти от психологической схемы.

Нет ли, кстати, желающих всем этим заняться? Нужен художник, не обязательно гений…

Туве Янссон

Анархо-хиппизм Снусмумрика сомнений не вызывает. И книги про М.Троллей безусловно полезны для прогрессивного и даже социалистического воспитания детей из среднего класса. В их долине всё общее, нет товарного обмена, все очень разные, но умеют договариваться друг с другом, каждый помогает остальным творчески реализоваться, и вообще отсутствует власть как право, есть только не обязательная рекомендация, мягкий авторитет, жизнь превращена в свободное приключение и т.п.

Но есть и более глубокий слой, о котором и сама Янссон говорила. Совершенно не понятно, откуда М.Мама берет эти вечные «бутерброды», которых всем всегда хватает, они изначально содержатся в её волшебной сумке. Откуда возникает масло для ламп и другие незаменимые вещи? Что-то выбрасывает море, что-то приносят из леса дружественные звери и духи, что-то растет на огороде у трудолюбивой мамы, а чаще «как-то само». С одной стороны, это экологическая утопия о «жизни в согласии с природой, никого не эксплуатируя» т.е. самая настоящая коммуна хиппи (в Европе они есть до сих пор) или фильм «Пляж». В тех же книгах есть и король, и полиция, и любящие командовать хемули. М.тролли от всего этого бегут подальше, на природу. С другой стороны, это просто инфантильное детское ощущение защищенности, свойственное детям: у мамы и папы всё необходимое для жизни изначально «есть». Со стороны третьей, тут можно усмотреть модель «скандинавского социализма», который, по мнению многих левых, куплен общей для Европы эксплуатацией третьего мира и его ресурсов, о чем говорить не принято и не приятно.

Химкинский лес

Власть правильно звереет насчет Химок, там «антифа» совершили невыносимое для власти символическое преступление, показали, что можно и даже «прикольно» громить именно эти здания – с государственными гербами. У представителей власти такое прямое покушение на их территорию вызывает неизбежное бешенство, потерю рефлексии и попытки хватать всех подряд, лишь бы показать обратное – здания с гербами трогать опасно.

Почему «замирения» и негласной договоренности между «антифа» и властью не будет? Вовсе не потому, что власть «тупая» и не доросла до прогрессивных мыслей, и не потому что «антифа» такие непримиримые, а вот почему – химкинская история окончательно включила «антифа» в контекст той «демократической» (многие скажут «буржуазной» или вспомнят «оранжевую») революции, о которой грезят Артемий Троицкий и Юрий Шевчук, той антикремлевской революции, на которую столь монотонно намекают «Афиша», «Опен Спейс», «Большой город» и «Эсквайр». Этой революции нужны свои «экстремисты» (а не только мученик Чичваркин и пассионария Чирикова) и «антифа» после Химок окончательно попали на эту роль, нравится им это или нет. Революция эта запланирована на «сразу после выборов», потому что выборы ей ничего не дадут. Правые скины в таком раскладе неизбежно и неохотно станут «экстремистами» с кремлевской стороны (как опять же и случилось в Химках с «гладиаторами» и бонами). Левым скинам-антифа отведено (просвещенной буржуазией, уставшей от кремлевского «феодализма») место «левацкого» оттенка будущей «армии несогласных». И это умно, потому что «замутить» нечто антикремлевское удастся только собрав под недовольную буржуазию весь политический спектр, организовав «недовольство всех политических сил» и включив максимум активных субкультур, которые прекрасно выживают в смуте в отличие от классических партий.

«Черная Молния»

Вся «Молния» сдернута с великолепного Бэтмена-2 (Тима Бертона), именно там есть и волшебный «бэтмобиль», который может всё на свете, и Олигарх, который построил хитрую электростанцию, высасывающую из города Готем-Сити всё электричество олигарху в карман. Именно он там и главный противник Бэтмена, манипулирующий фриком-пингвином. Т.е. Бекмамбетов не постеснялся и просто снял «адаптированную для современных русских» версию Бэтмена-2. Наглость города берет. «Такая же тачка есть у Путина» — да, собственно в этом и состоит «адаптация» к аудитории, в сильном политическом посыле – советское технологическое наследие («Волга»), индустриальная база + советское этическое наследие («правильный Отец» Гармаша) = объединяющей надклассовой силе, которая делает «одинаковыми» и Путина и простого курьера. По сути это имперская правая идеология «нации как корпорации», которую исповедовал, например, Муссолини.

Экстаз потребления и экстаз сопротивления

Гламурные труженики публичного потребления, взяв в руки вожделенную вещь, физически ощущают что это не просто вещь, но кристалл капитала. Капитал подвижен, он испаряется из вещи и она перестаёт быть статусной и модной. От этого чувства «капитала внутри» по их коже бежит эротическая дрожь товарного фетишизма. «Капитализм как религия» — это верно сказал товарищ Вальтер Беньямин. Религия нуждается не только в святынях, но и в запрещаемых непристойностях – правильно добавил товарищ Жорж Батай. Экстаз потребления заменяет нам экстаз производства чего бы то ни было. Экстаз любого производства и становится при капитализме непристойным, вытесненным, нежелательным, подрывным. «Те, кому меньше повезло, больше работают». Репрессированный экстаз производства превращается в итоге в экстаз антисистемной практики сопротивления. В этом, а не просто в моральном осуждении рынка, главное марксистское сообщение.

1.ПРАЙВЕСИ?

ДЕТСКИЕ ТРЕБОВАНИЯ

Возраст это когда ловишь себя на том, что вглядываешься в лица детей, пытаясь угадать, захотят ли они жить в другом обществе? Точнее, есть ли в этих лицах что-то, что позволит им создать другой мир, воплотив в жизнь пару-тройку идей, считавшихся утопическими на протяжении веков? У каждого поколения бывает шанс сделать жизнь совсем другой и каждое поколение всегда использует его лишь отчасти. Такие вещи нельзя откладывать. Второй возможности не бывает. Если вам и вашим друзьям скоро сорок, шанс вашего поколения в любом случае уже упущен/использован и вам остается только быть «полезным для молодежи».

Указотворчество

Пару лет назад я видел, как дети лет шести-восьми на одном книжном мероприятии писали собственные указы. Они играли в это с удовольствием, испытывая то же иллюзорное и радостное чувство причастности к принимаемым решениям, какое бывает у их родителей, пришедших в оговоренный день к избирательным урнам.

Существует циничный, но действенный совет: если вы хотите понравится маленьким детям, начните с ними разговор о еде или о животных. О еде действительно было немало:

Указ “Чтобы везде были торты» напомнил мне о кондитерском рае фурьеристских утопий.

Не правда ли, легко себе представить ребенка, написавшего: «Чтобы в Интернате кормили. Кормили всегда. За невыполнение повесить или отрубить голову». К этим словам для убедительности внизу пририсована виселица. И это единственный указ с насильственной угрозой за его игнорирование.

Хватало и о животных:

«Чтобы у всех были домашние животные». «Чтобы не обижали животных».

А какая-то девочка, не разобравшись, что это указ, а не письмо Деду Морозу или вообще пока не отличающая распоряжение от просьбы, просто хотела «Маленькую улитку».

К моему удивлению встречались и социальные прожекты:

Шестилетний утопист велит: «Чтобы всё было бесплатно» и я внутренне аплодирую: если он не выбросит из головы эту «чушь», будет упорствовать в своём детском «заблуждении» и разузнает о тех, кто в последние двести лет хотел того же, то может однажды оказаться с правильной стороны. Но есть и более реалистичные идеи: «Чтобы мамам платили зарплату за воспитание детей». Или вот несколько иная модель справедливости: «Чтобы в нашей стране соблюдалась строгая очередь». Есть бунтарское: «Днём не спать» и экологическое «Не мусорить». А вот и спортивно-патриотическое: «Чтобы наша сборная попала в Африку и выиграла». Дело было перед чемпионатом.

«Чтобы у меня каждый день был день рождения» — желание всегда чувствовать, что ты дорог другим и требование перманентной новизны и сюрпризов. Ещё нет «взрослого» ощущения, что большинство перемен в твоей жизни её сильно усложняли, а все «праздники» должны быть заранее организованы и оплачены.

Бесплатное мороженное

— Сначала мы разрисовывали и красили стену, кто как хотел, а потом, когда устали и докрасили, всем можно было брать мороженное просто так, даже тем, кто не красил, а кино в другом зале смотрел – с восторгом делилась подробностями детского праздника семилетняя дочь.

– Это и есть коммунизм – ответил я – вам же за работу не платили, вы красили, потому что нравилось, и бесплатное мороженое никак не связано с тем, кто сколько сделал. Помнишь, ты меня спрашивала, зачем нужно было царя свергать? Хотели сделать всю жизнь для всех людей такой, как ваше сегодняшнее утро.

— Мне нравится! – с восторгом говорит девочка

— Да. Мне тоже нравится – соглашаюсь я, но без её энтузиазма. Не хочется объяснять дальше, про то что весь этот яркий, творческий и сладкий коммунизм устроен и оплачен крупной корпорацией как часть её рекламной политики.

До какого-то возраста, примерно совпадающего с попаданием в школу, большинство детей работают с удовольствием, ещё не выучив, что труд это необходимость выживания и библейское проклятие за первородный грех, а вовсе не возможность сделать мир лучше и узнать больше.

Коммунизм проходит с возрастом?

Британские социологи выяснили недавно, что до 10 лет дети в своих устойчивых компаниях всё, что у них есть, склонны делить поровну и только после, когда эта наивная «уравниловка» не находит поддержки в открывающемся им опыте взрослых и в массовой культуре, они начинают делить со всё большим учётом затрат, полезности и вложений, а ещё позже становится принципиально важно, что, сколько и кому изначально принадлежало т.е. в чьей формально находилось «собственности». Подобные наблюдения создают вечную и призрачную надежду на то, что если за ещё не взрослых людей, не «социализированных» пока по правилам системы, вовремя взяться, то можно получить совершенно других взрослых, способных к другим и более достойным отношениям друг с другом.

Разоблачение «мокрецов»

В конце 80-ых, когда я сам был подростком, нам в лица с надеждой вглядывались «коммунарские педагоги», мечтавшие «похитить детей» внутри советского недосоциализма, как это сделали «мокрецы» в «Гадких лебедях» у Стругацких.

Но у тех школьников из фантастической книги были полуволшебные, мутировавшие «проводники», не совсем люди, учившие их ставить неразрешимые в мире взрослых и единственно важные вопросы – снова сверхъестественное, мифологическое, волшебное вместо революционного. Я помню эта же проблема смущала меня, когда я читал дочке «Незнайку на Луне», где революция происходит тоже как сверхъестественное вторжение более развитых инопланетных коротышек, обладающих непобедимой технологией антигравитации, заставлявшей полицейских при выстреле подниматься в воздух и лететь куда подальше. Т.е. без прилёта Знайки и земного десанта на Луне навсегда бы остался капитализм американского образца. Джельсомино обладал волшебным голосом, разрушавшим тюрьмы в стране, где «все деньги были фальшивыми». Взорвавший парламент Гай Фокс из комикса про «Вендетту» был результатом вышедших из под контроля секретных разработок тоталитарного правительства. Буратино изначально содержался как таинственный дух в говорящем полене и только потому смог победить Карабаса и открыто плевать на «Тарабарского короля». Это проклятый вопрос: откуда в прежнем обществе возьмется тот, кто способен жить по-новому и преодолеть старое? Но есть и другой вопрос: если чудес не бывает, полено не говорит и инопланетного коммунистического десанта не будет т.е. если изменение отношений вообще невозможно, откуда в наших головах берется мечта об этом изменении и почему тогда человечество вообще менялось? Пожалуй, только Чиполлино был последовательным революционным лидером, не прибегавшим к секретной магии и полагавшимся на самоорганизацию трудящихся. Но и в этой сказке детям не объясняется, откуда он такой решительный и упрямый взялся, и почему ему было нужно больше, чем остальным его братьям из луковой семьи?

Кто были педагоги-новаторы, «коммунары», которые в 80-ых так нравились себе в роли «мокрецов» и которые так верили в нас, как в «других детей» с новой лексикой и новым мышлением? Кто были те, кто казались нам интеллектуалами, кому мы отвечали ответным уважением, потому что они так высоко нас ставят и столь многого от нас ждут? Большинство из них были болтунами с гитарами, «психотренингами», ночными «ролевыми» бдениями и смутными симпатиями к Эриху Фромму, о котором они знали из брошюр советских бичевателей ересей. Самые совестливые и пытливые из них закончили необратимым помешательством и принудительным лечением. Самые настойчивые и упорные, устав от роли «мокрецов», основали потом «Китеж» — общину альтернативных педагогов в калужской глуши со своей церковью, общим полем, гаражами и лесопилкой, где вполне успешно помогают оставшимся без родителей подросткам подготовиться к нормальной жизни в большом обществе. А другая, более радикальная и ортодоксальная «ветвь» их движения, открывшая научные формулы счастья и справедливости, основала собственную аграрно-духовную общину под Харьковым, нынешние порядки в которой сильно напоминают революционную Кампучию Пол Пота в миниатюре – всё свободное пространство завешено мотивирующими лозунгами, полный контроль «теоретиков» над речью, распорядком дня, питанием и сексуальной жизнью простых «практиков», 15-часовой рабочий день и принудительное ведение «открытых» дневников, которые называются «внешняя совесть».

Возможно ли вообще «похищение детей» внутри капитализма, описанное когда-то Стругацкими, как подрывная стратегия? В нынешней системе ещё меньше смысла прикидываться «мокрецом» или, наоборот, больше?

Что мы им скажем?

Я ловлю себя на том, что пристально слежу за этими невзрослыми людьми. Не могу избавиться от навязчивой идеи, что им (или их детям? или детям их детей?) предстоит разобрать капитализм на детали, часть выбросить, что-то добавить и собрать однажды здесь принципиально другую цивилизацию. Когда они вырастут, нам придется признать, глядя им в глаза, что мы ничего не смогли сделать с этой иррациональной и абсурдной системой, изымающей смысл из любого человеческого дела, пожирающей любую мечту, стравливающей людей по любому признаку. Абсурд такой системы в том, что врачу в ней нужны болезни, гробовщику – смерти, а строителю домов – бездомные. Есть огромная разница между нужностью и спросом, но капитализм эту разницу игнорирует и невидимая стена отчуждения разделяет людей.

Мы не смогли, оставив эту историческую работу им? Что мы сможем завещать им полезного из опыта прожитых нами лет? Тем, из них, в ком проснется великое презрение и кому захочется задать нам неразрешимый вопрос. Возможно, весь наш опыт уложится в единственную фразу: «Ударь одного, чтобы испугать тысячу», ну и ещё придётся пояснить, что слово «ударь» стоит понимать здесь в предельно конкретном и буквальном, узком, а не в расширительном или переносном, значении.

МЫ РАБОТАЕМ В ГАРАЖЕ

Череп и робот

Рабочие доставали по частям и монтировали четырехметровый череп из сияющей кухонной утвари. Потом на выставке у него подолгу будут останавливаться женщины и завистливо подсчитывать, сколько полезных шумовочек, сковородок и ведерок на это искусство ушло. Сначала я расслышал его название как «Very hungry death» — очень голодная смерть, и порадовался тому, как талантливо, добавив всего одно слово, разомкнули фразеологизм. Есть «голодная смерть», в смысле «смерть от голода», а есть «очень голодная», в смысле она сама голодна и идёт на тебя во всем своем кухонном вооружении пустых кастрюль. Но позже, когда череп полностью собрали, я прочитал, что работа модного художника Гупты называется по правильному «Very hungry god» — очень голодный бог, а это, конечно, гораздо абстрактнее и невнятней. Между рабочими, собиравшими череп, ездил Чарли – управляемый с пульта робот с лицом художника Маурицио Кателлана. Робот вежливо всем кивал резиновой головой, а рабочие шутили с охраной в том смысле, не может ли Чарли пересесть в их трак и начать тут всех давить? Ещё создатель Чарли выставил страуса, смело воткнувшего голову в бетонный пол. Но обо всем по порядку.

Автобусный парк имени товарища Дзержинского

Иногда внутрь залетают птицы и поют над нашими головами, сев на пронизанные солнцем шуховские своды. Гараж такого размера, что птицы думают, будто они на улице. Конструктивист Мельников в 26-ом, променяв буржуазный Париж на советскую Москву, спроектировал это здание, а инженер Шухов применил свои уникальные «гиперболоидные» конструкции для крыши. Родченко приходил фотографировать стройку на всех её этапах, а Джон Хартфилд приезжал снимать граненые колонны фасада уже потом, когда здесь открылся автобусный парк имени товарища Дзержинского. Мельников придумал для парка «прямоточную» систему расстановки автобусов. Каждый водитель утром садился не в некую «свою» машину, а в ту, которая в данный момент ближе к выезду, чтобы выключить инстинкт собственности даже в его остаточных формах.

Обмен денег на книги

Основной ассортимент нашего книжного магазина здесь — альбомы на иностранных языках. Есть фотоистория «Черных пантер» и хроника культурной революции, где можно видеть выселенных из монастырей позолоченных будд в дурацких «колпаках самокритики» или «изгнание бесов через острижение голов». Портреты и работы главных бунтарей последнего полувека. Лекции Тони Негри и фильмы дадаистов на дисках, переписка Ги Дебора со всем прогрессивным человечеством, смешные рисунки немецких графиков, пишущих BANG вместо BANK. И всё, что можно себе вообразить по современному и не очень левому стилю во всех его пятидесяти двух оттенках, чтобы достичь любого нужного уровня искушенности. Но лидеры продаж, конечно, другие, и по ним легко представить типичного покупателя:

Фото: Хельмут Ньютон и Синди Шерман.

Современное искусство: Кунс, Бил Виола, Уорхол.

Архитектура: Заха Хадид и «Атлас 100 архитекторов мира».

Дизайн: Шрифты, созданные от руки. Искусство логотипа.

Детские: Раскладные книжки про человека-паука и сказки Линор Горалик.

Теория: «Искусство стильной бедности» и «Постмодернизм в комиксах».

Сувениры: Открытка «К черту диету – несите котлету!».

Контемпорари

Новым имиджем и «раскруткой» Гаража занимались британцы, некогда создававшие стиль легендарной манчестерской «Фэктори Рекордз» Боби Уилсона. Для меня это много значит.

Разметка залов новой выставки получилась такая: Войны – Общество Спектакля – Глобализация – Время на размышление.

«Войны» отдали любителю жестких перформансов МакКарти и он выстроил там настоящий полевой лагерь с армейскими палатками, запахом дуста, звуковым террором из старых репродукторов и настенным видео про то, как анонимные «военные» в масках делают свою неприятную и бессмысленную работу. Война – это чистый труд, результат которого не мир и безопасность, а порядок и подчинение. Естественные тела людей, став частью искусственного тела военной организации, макабрически искажаются до состояния мутного кошмара.

Главной звездой был заявлен Джеф Кунс. Он вывесил на цепях алюминиевые копии детских надувных игрушек и прочел лекцию о том, что современные люди вообще на таких игрушек очень похожи. Показной инфантилизм и легкость скрывают очень жесткое тело, однако, всё равно пустое внутри. Эта пустота позволяет держаться на плаву. Не все из слушателей хорошо знали Кунса, как художника, но все, как выяснилось, знали, что он был мужем порно-звезды Чичоллины, гораздо более известной в России. Не меньшей звездой себя чувствовал и владелец экспозиции Франсуа Пино, гордо представлявший свою коллекцию. В дни открытия, впрочем, у него был повод понервничать – в Париже профсоюзные активисты взяли в заложники его сына, которому Пино давно сдал все свои дела, и целый день французская полиция пыталась разблокировать миллиардера из пролетарского плена.

На выставке есть много чего. Видеокомнаты с Билом Виолой. Художник, который в США проводил арт-компанию «Животные голосуют за Барака Обаму». Самый известный арт-китаец Чен Жень вывесил барабанную мебель: столы, стулья, диваны с туго натянутой бычьей кожей вместо сидений. Специальные люди на открытии барабанили в них истово, кто-то лежа на полу, а кто-то и ногами. Французский алжирец Абдессемед сделал из глины копию сожженной в парижских предместьях BMW, как памятник знаменитой «огненной осени» и назвал это «Нулевой терпимостью». Социальный конфликт воспламеняет технику и разрушает пределы припаркованного четырехколесного продолжения буржуазной квартиры. Китаянка Сао Фэй («Моё будущее не мечта») сняла работу станков, как механический балет, и заводских рабочих, которые занимаются в цехах тем, чему обычно посвящают своё свободное время. Общее впечатление от выставки: художники из третьего мира (Индия, Иран, Алжир, Корея, Куба, Китай) как-то серьезнее и интереснее, сложнее по форме и посланию. Они до сих пор верят, что искусство разоблачает правила игры и выгодные власти трюизмы восприятия.

Как я предлагаю всё это «контемпорари» понимать? Как презрение к мыльным пузырям потребления и фетишам победившего недавно, а теперь уходящего «гламура»? Как интеллектуальную критику и диагностику? Или как детский наивный восторг перед религией потребления? Дело в том, что художник на арт-рынке это человек без внятных идеологических претензий, он ожидает, кто лучше использует и истолкует созданные им образы-симптомы. Правые, левые, либералы, антикапиталисты или реаниматоры рыночного строя – кто успешнее присвоит пафосное, дорогостоящее, но идеологически «не чёткое» пятно. И в этом, кстати, состоит наш шанс. Всё это можно без особого труда использовать в создании имиджей, мобилизующих людей для давно назревших перемен. Не стоит забывать, что эффект «искусства» возникает только в нашем сознании, и, значит, мы вправе решать, что это «искусство» сообщает и как оно отвечает на вопросы: «кто виноват?» и «что делать?». Любая интерпретация это выделение полезных нам элементов в ущерб остальным.

Кабаков

Вообще-то первой «гаражной» выставкой здесь был Кабаков с его «альтернативной историей искусства» ещё осенью. Три выдуманных им художника показывали три возраста советской живописи (авангард, сталинский стиль, поздний «неофициоз») и очерчивали границы «разрешенного» в трёх разных временах. «Картины» выдуманных художников были, конечно, весьма условные, и напоминали исполнением сценические «задники», задача которых – просто создать атмосферу конкретного десятилетия. Бессознательно их хотелось пропустить через «улучшайзер» т.е. добавить деталей и особенностей, но именно это сделало бы их «картинами» (как в нормальной советской живописи), а не «изображением картин» (как у концептуалиста Кабакова). Это было «советское», увиденное то ли с большой высоты, то ли сквозь толстый слой воды, то ли «вспомненное» через сто лет. Однако почти половина посетителей, пройдя сквозь «трёх художников», спрашивали в нашем магазине: нет ли альбомов этих незаслуженно забытых авторов? С одной стороны, можно сетовать на «не подготовленность» зрителя к концептуальной игре. С другой, радоваться за Кабакова, в условных живописных цитатах которого общество легко узнало своё прошлое и никакого подвоха не заподозрило. На той выставке мне больше всего нравились пристяжные к плечам настоящие крылья в стиле 20-ых – на таких летали восставшие марсиане в толстовской «Аэлите». Но, конечно и в них подчеркивалась поэтическая невозможность утопии – механический каркас был покрыт настоящими белыми перьями, отчего в «большевистском устройстве» возникала ирония и беззащитность. А наш второй продавец Миша Елизаров на той выставке пытался вместе с альбомами Кабакова продавать одноразовые ложки из кафе, утверждая, что они «кабаковские» и приводя в доказательство витиеватые теоретические аргументы. Ему хотелось проверить теорию о том, что любая вещь при правильном пиаре становится ходовым товаром.

Улетая в Америку, и в который раз восхищенно глядя на грандиозный и одновременно изящный свод Гаража, Кабаков задумчиво сказал нам: «Кого бы здесь ни выставляли, главными звездами экспозиции останутся Мельников с Шуховым, организаторы пространства».

Место работы

И вот тут Кабаков безусловно прав. Под такой крышей хочется быть старым добрым модернистом и марксистом, потому что всё вокруг тебя – воплощение мечты 20-ых о прозрачной для взгляда республике-фабрике радостно работающих машин и счастливых свободных тружеников. Об изящном индустриальном пространстве, пронизаемом светом знаний и человеческой воли. О рациональной жизни новых людей, сделавших машины разумными, а граждан – бессмертными. Всё это «безумие» ощущается здесь как зря упущенная возможность, столь отчетливо запечатлен в круглых окнах, граненых колоннах и клепаных сводах конструктивистский пафос.

КРАСИВЫЙ ХОЛМ

Это милая песенка моей молодости. Её принято было мурлыкать под нос, расслабленно сидя теплым вечером на асфальте Арбата, «Гоголей» или Ротонды, если это Питер. Выражая всей позой духовность и независимость. Или цитировать, отличая «своих» от не приобщенных к нашему «неформальному» культу. Не приобщенные, впрочем, тогда встречались всё реже. И сейчас она не забыта уже далеко не столь молодыми людьми, её образы выскакивают то в заголовках глянцевых журналов, то в рекламе, то просто в разговоре. При всей нарочитой простоте фраз, это одна из «песен поколения», а значит и один из его автопортретов. Кто именно там изображён? Гуманитарий c «неформальным» прошлым. Такие люди делают сейчас, кстати, львиную долю наших медиа и культуры. Но выйдем из под ублажающего слух гипноза и спросим себя, о чём поётся в песне? Хочется разобрать её, как это делали в школе надоедливые учительницы литературы со стихами Есенина или Пушкина.

Сидя на красивом холме

Герой за единение с природой, не урбанист, в душе эколог, любит бывать на даче и в деревне, по жизни расслаблен, предпочитает пассивно сидеть, нежели держаться на ногах или идти к какой-то цели.

Я часто вижу сны

Уважает сюрреализм, психоделию, Грофа, другие «сновидческие практики» т.е. не разбрасывается своими снами, а любовно коллекционирует их, чтобы делиться с себе подобными.

И вот что кажется мне

Мягок, на своем мнении никогда не настаивает, уважает «кажимость» как буддистскую майю т.е. всегда готов в случае опасности допустить, что между его снами и так называемой реальностью вообще нельзя обнаружить разницы.

Что дело не в деньгах

Отказывается от материального успеха, чтобы никто не смог упрекнуть его в лени или паразитизме. На всякий случай, чтоб не клянчили в долг, предпочитает всегда выглядеть «бессеребренником».

И не в количестве женщин

Кокетливо намекает на свою пресыщенность и опытность в этом вопросе и предлагает любопытным при случае проверить его чувственную искушенность.

И не в старом фольклоре

Не доверяет слишком простой для него утопии «духовного прошлого», как бы далеко не был удалён этот «золотой век».

И не в новой волне

Сомневается и в последних экспериментах (музыкального и не только) самовыражения, пришедших из Европы, слишком технических и поверхностно имиджевых. Отчасти разделяет претензии к западной культуре, которой «не хватает нашей (восточной) глубины».

Но мы идём вслепую

Одной из его любимых стратегий поведения является детская игривая «зажмуренность», нарочитое непонимание окружающего. Любимый имидж — трогательный беззащитный ребенок «не от мира сего».

В странных местах

Как можно чаще подчеркивает чудесность того, что видит и свою зачарованность всем этим, не забывает рекламировать оригинальность своего восприятия самых обыденных вещей.

И всё, что есть у нас

Это радость и страх.

Для всякого, склонного к бессистемной мистике, эмоции важнее размышлений и ими-то, а не смыслами или результатами деятельности, измеряется жизнь.

Страх, что мы хуже, чем можем

Некоторое отступление от буддизма в сторону монотеистических религий (иудаизм, христианство, ислам), обещающих страшный суд тем, кто не достаточно усердствовал в добродетели и не был максимально богобоязнен. Психологическая основа таких представлений — чувство вины, происходящее из детского страха перед родителями и другими «воспитателями».

И радость того, что всё в надежных руках

Обратная сторона монотеизма, нашедшая себя у суфиев и во многих христианских ересях. Бог позаботится о том, чтобы спасти всех без исключения и воздать нам сверх меры, при условии, если люди не будут наглым образом на это уповать. Психологическая основа – ожидание от родителей (вместо справедливости) ничем не заслуженного добра.

И в каждом сне я никак не могу

Отказаться

Печальная для «почти буддиста», но зато по-человечески понятная для поклонников, невозможность вырваться из «сансарических» образов, представлений и связей, забыть свой опыт и очиститься от «эго», препятствующего окончательному просветлению. В монотеизме – невозможность очиститься от бесов гордыни и страстей.

И куда-то бегу

А хотелось бы, конечно, вечно «сидеть на красивом холме», став его частью. Цель мистика – абсолютная пассивность, возврат сначала в бессознательное, а потом и в неорганическое состояние «единения» и решения всех проблем. У холма и его частей не может быть никаких тревог, им не нужно никуда бежать, потому что их не волнует, существуют ли они вообще, в какой форме и с какой целью. Впрочем, «бежит» наш герой «сидя» т.е. во сне, понарошку.

Но когда я проснусь

Т.е. окончательно избавлюсь от своей личности, затмевающей льющий с духовных небес свет истины, не выразимой в словах.

Я надеюсь,

Ты будешь со мной

Это «Ты», которое должно оказаться «со мной» — единственное, что явится герою после его «пробуждения». Любовь со времен «Битлз» примиряет все противоречия и выгодно экзальтирует женскую аудиторию. Вполне возможно, впрочем, что «Ты» в данном случае, это «мировая душа» гностических мистиков, буддистская «нирвана» или даже сам Бог монотеистов. С незапамятных времен они пишут стихи, выглядящие «для профанов» как вполне попсовые серенады под окном, а «для посвященных» расшифровываемые как самодельные молитвы, обращенные к божеству. Имам Хомейни, помнится, баловался этим, в свободное от наставлений иранскому народу, время. То, что «Ты» стоит в начале последней строки и пишется с большой буквы, усиливает такой намёк.

Для чего я всё это проделал? Это первая половина полезного упражнения в важной психотехнике освобождения от спектакля. Нравится ли вам такой «выясненный» вами персонаж и чем именно? Имеет ли он отношение к вашей жизни и самосознанию? Разобрав его на кирпичи, что вам теперь хотелось бы изменить, уточнить, переделать? Изменив, вы получите автопортрет и уже свою ситуацию. Хотя порой и кривоватое, но зеркало. Другим путём этого эффекта не достигнешь. К коммерчески успешному шедевру стремиться не обязательно. В конце концов, вы же делаете это для себя, а не на продажу. Для самоизучения и самотерапии. Для избавления от зависимости от приятных, но чужих образов. Я менял в этой песне каждую строку так, чтобы она лучше соответствовала моему, а не чужому, ощущению жизни. Исправил всё то, что меня не устраивает. Вот что у меня получилось:

Стоя на захваченной земле

Я часто гляжу в бинокль

И сужу о добре и зле

Я вижу, как в доходность

Превращаются тела

И все старинные звуки

И все сверхмодные дела.

Мы все ослеплены

Пиротехническим шоу

Осталось верить рекламе

Что всё будет хорошо

Верить попам

Что мы здесь жили не зря

И весь бюджет освоен

До последнего рубля

И пусть я оглушен

Очень громким сигналом

Мне видно как воздастся

Безналично и налом.

Предположим, вы тоже проделали подобное упражнение. Взяли песенку, которую вы частенько напеваете про себя и сделали так, чтобы она стала действительно про вас. Не важно, что это будет – Высоцкий, Виа Гра, Тимати или Егор Летов. Заменили каждую строку на более точную так, чтобы она описывала именно вашу, а не другую, чем-то похожую, реальность. Складность не важна, важна искренность. Сохранение ритмической схожести с оригиналом желательно, но совсем не обязательно. Теперь у вас есть собственный хит для личного пользования. Эта песня именно про вас, а не про героя, с которым приятно себя ассоциировать. Попытайтесь рассмотреть свою песню так же, как только что читали чужой, изначальный текст. Какой получился персонаж? Что вы можете сказать о нём? Какой вы желаете ему судьбы? Чего он достоин, а чего вряд ли заслуживает? Где смешон и явно фальшивит? В чем не любит признаваться даже себе, а вам со стороны всё отлично видно? Что вам в нём не нравится и что хотелось бы изменить? На что он рассчитывает и как его можно использовать для пользы дела? Предлагаю делиться результатами, а не держать в себе. Преодоление «прайвеси» и информационный коммунизм – стартовые условия для шагов к реальному коммунизму.

Это простейшая творческая игра на самоанализ с помощью присвоения.

2.Активизм?

БОЛЬШЕВИЗМ МЫШЛЕНИЯ

Мои пермские комарадос из тамошнего аналога «Фаланстера» прислали мне приглашение на теоретический семинар, который они назвали: «Почему левые в жопе?». Ожидается участие многих интеллектуалов, не равнодушных к этой теме. И я взялся думать над тезисами своего доклада, ведь ответов на заявленный вопрос слишком много и придется выбирать. В экономике я разбираюсь слабо и ничего про “кондратьевские циклы» не понимаю, пока мне не объяснят их на примере надувных шаров или эволюции телевизоров. О политике знаю чуть больше, но найдутся эксперты и покруче. Пожалуй, стоит сосредоточиться на тормозящих состояниях сознания. И сразу вспомнилась Греция, а точнее Италия.

Первые сообщения о новой волне уличной герильи в Афинах застали меня в крошечном итальянском городке, а точнее в тамошнем отделении партии «Рифондазионе коммуниста». Два моих спутника, узнав из сети о захвате Акрополя, стали бурно радоваться и, перебивая друг друга, объяснять мне, что теперь будет. Большинство греков абсолютно против МВФовской реформы, а значит, левые в ближайшие месяцы возьмут в этой стране власть под лозунгом отказа от «диктатуры МВФ», выведут страну из зоны евро и из ЕС, обратятся с призывом действовать аналогично к своим товарищам в Португалии и Испании, где похожая ситуация. Если и там всё получится, то вполне можно втянуть и Италию с Ирландией, к которым похожие претензии. Через год у нас будет другая, альтернативная, красная Европа из пяти стран, в которую из Европы старой и буржуазной устремятся в массовом порядке люди левых взглядов. «Забастовка – перевыборы – рабочая власть!» — подзадоривали они друг друга. Учитывая связи Испании с «боливарийским» блоком в Латинской Америке, революционная Европа образует единый «красный коридор через глобус», слившись в экстазе с Венесуэлой, Боливией и Кубой. В странах, оставшихся в «буржуазном прошлом» у профсоюзов и левых появляется отличный повод для шантажа своих капиталистических правительств. Постепенно разговор перенесся в ближайшую пиццерию с портретами Ленина и Грамши на стенах, хозяин которой тоже голосует за «рифондазионе», на столе появилось местное вино, разливаемое в кредит, и скоро речь шла уже о мировой революции.

Я сидел между этими шумными южными людьми и спрашивал себя, почему в их словах я слышу столько «фантастики» и даже «бреда», ведь некоторая внутренняя логика в их рассуждениях есть. Что мешает мне им поверить? Потому что левые всех оттенков – реформисты, а не революционеры, они опасаются больших перемен, обрушения системы и социальных экспериментов не меньше, чем их противники. Греческих коммунистов из прикормленной парламентской третьей по величине партии устроит роль несговорчивых обсуждателей: в 67 лет уходить на пенсию или всё же в 66? Греческих более модных, но менее массовых «антиглобалистов» из блока «Сириза» устроит роль разгневанных критиков и разрисовывателей стен. Греческих анархистов, давно ставших местной экзотикой, устроит роль переворачивателей полицейских фургонов и поджигателей мусора. Профсоюзы как всегда ограничатся демонстративными забастовками. Показное несогласие при полном политическом бессилии повлиять на происходящее даже в ситуации, лучше которой для левых вообразить себе просто невозможно — вот главная черта греческих, да и любых других, левых в современном мире. Система гарантировала им интересное место и полезную роль. Каждый из них может представить себе систему без себя, но ни один не в состоянии вообразить себя без системы и потому система для них – ценность, пусть и как «необходимый противник», наподобие боксерской груши, подвешенной тут богом раз и навсегда — меняются боксёры, а не груша. Ни один из них не обладает большевизмом мышления.

Как мыслили большевистские лидеры в отношении системных политиков? «Мы учились с вами в одних и тех же университетах, читали одни и те же книги, слушали одну и ту же музыку и даже, возможно, ухаживали за одними и теми же барышнями, но мы сделали из всего этого совершенно другие выводы, всерьез рассчитываем на совершенно другое и этого другого добиваемся. Мы расторгли контракт с вашей системой, нам не нужно в ней никакого места и мы готовы не просто драться, а побеждать. Даже если кто-то из нас не увидит итогового результата или вообще ничего не выйдет, и мы фатально ошиблись, такой выбор – лучшее, что мы могли сделать для самих себя. Такая ошибка достойнее и важнее, чем ваша тошнотворная бухгалтерская правота». Но откуда этот большевизм мышления сейчас возьмется, какой опыт даёт такой тип сознания? Если бы я знал ответ, то претендовал бы на роль лидера новой организации, но я не знаю и просто задаю вопрос: кто что думает об условиях появления такого типа внутренней логики?

Возможно, профессиональным левым и сочувствующим нужно почувствовать себя междуреченскими шахтерами перед входом в шахту, из которой нет выхода, «преступниками» на рельсах, пролетарскими камнеметателями, учащимися меткости, рабочими, переходящими к классовой войне с системой, альтернативу которой мы теряем каждый день.

Вместо революции

Греция – очень важный тест. Доказательство жизнестойкости неолиберального экономического курса. Наглядная и показательная, чтобы ни у кого не осталось сомнений, демонстрация абсолютной власти «эффективного менеджера» из МВФ. Греческая ситуация расшифровывается так: сколько бы в вашей стране людей не голосовало за «красных» и «левых», насколько бы массовыми ни были профсоюзы, и сколько бы ваших знакомых не считало себя «антикапиталистами», всё это ничего не стоит, потому что все они декоративные реформисты и не осмелятся на игру не по правилам. А правила таковы: раньше вы жили слишком «роскошно», многовато получали, слишком часто отдыхали, имели «неоправданно много» социальных гарантий и всяких «льгот» и вообще рановато выходили на пенсию. Всему этому «мягкому» и «амортизированному» капитализму приходит конец. Пора вернуть капитализм к его «естественным» и «эффективным» образцам времён 19-ого века. Кризис и «не соответствие стандартам ЕС» — отличный повод для демонтажа всего того, что было завоевано левыми в Европе за последний век, всего того, что было у них «вместо революции». В каком-то смысле это месть истории за то, что левые выбрали это «вместо», а не революцию. Тогда была другая ситуация – половина мира жила под красным (советским или маоистским) флагом и буржуазии приходилось постоянно уступать левым и делиться с трудящимися, чтобы левые в западных странах не дай бог не перешли на «советскую» (или китайскую) сторону и не потащили туда же весь свой «электорат». Геополитическое противостояние позволило западным левым добиться очень многого «вместо революции», не трогая саму систему. Теперь – и Греция самый явный показатель – настало время перехода к прямой диктатуре «менеджера из МВФ» и отмены всей этой «слишком дорогой» социальной политики. Будет логично, если лет через 10 МВФ вообще потребует отменить пенсии и отпуска, как «слишком дорогие». Кто сможет этому помешать? Турфирмы будут, конечно, против, но вряд ли их оппозиция перерастет в сопротивление.

«Обыватель» и «несогласный»

Наблюдая за греческими событиями, я лишний раз задумался, почему наш народ, население, «обыватель», пресловутая «масса» с таким упрямством выбирает Путина и «Единую (ну иногда «Справедливую») Россию», оставаясь глуха к демократической агитации «несогласных». Люди не столько даже понимают, сколько чувствуют «шкурой», инстинктивно схватывают, что «демократия» по Касьянову, Каспарову и Маше Гайдар это и есть прямая экономическая диктатура «менеджера МВФ». За всеми их театральными криками о свободе скрывается единственная свобода предпринимательства т.е. присвоения прибыли, ничем не ограниченного извлечения капитала из тех, кто пока слишком слаб и глуп, чтобы воспротивиться. Под «свободой», ради которой они регулярно выталкивают на улицу свою политическую пехоту, понимается полновластие капитала, абсолютная власть ходорковских, березовских, чичваркиных… (+ остальная сотня журнала «Форбс») и быстрое вымирание большей половины «не рентабельного» населения страны (включая интеллигентных пенсионерок, слушающих «Эхо Москвы»), которое вряд ли найдет себя в обществе свободного рынка. Ну а тех, кто впишется в их «рынок» ждет одичание и абсолютная зависимость от босса—нанимателя. Самым честным из «несогласных» останется потом разводить руками и повторять, что «хотели вообще-то не этого», и поступили так не со зла, а подчиняясь неумолимой логике экономических законов, якобы, столь же неизменных, как и законы физики, но кому от этих слов станет легче? Кто не верит, что такие законы «есть», может Фридмана/Хайека почитать. Демократические лозунги «несогласных» стопроцентно верны сами по себе, однако при одном упоминании фамилий «Гайдар» (пусть даже речь идёт о юной девушке) или «Ходорковский» (все помнят, как он практически «на спор» перевыбрал Ельцина на второй срок?) обыватель содрогается от неприятных воспоминаний и бежит проверять, всё ли цело у него в холодильнике, а во сне себя видит в длинной очереди за бесплатным супом, которого тоже хватит не всем и, проснувшись, трижды крестится на портрет Путина. Это ощущение – «мы знаем, кто вы и в чем ваш интерес» — и объясняет «патологическую пассивность» населения и её «равнодушие к правам», над загадкой которых ни один год бьются либеральные умы. Между экономическим выживанием и «правами» масса делает предсказуемый выбор. У нас даже таких, как в Греции, левых нет, бороться некому и при их «демократии» и «свободе слова» скорее всего придется отказаться не только от пенсий и отпусков, но и от выходных дней тем «счастливчикам», у которых вообще останется работа, остальным же придется стать землей, как не рентабельным, и потому не имеющим права на существование согласно безупречной буржуазной логике. Да, в России везде чиновник и он, конечно, самодур, вор и беспринципный лакей самодержавия, а подчас и «неохристочекист», как обзываются на него «несогласные», но он же и единственный, известный людям, амортизатор диктатуры капитала, реальный регулятор рынка. Народ выбирает более сдержанный темп приведения в исполнение капиталистического приговора обществу. Бюрократия предпочитает на тормозах, осторожно, всего опасаясь и, чуть что, сдавая назад, делать то, что либералы сделали бы мгновенно, как учили их Фридман и Хайек.

Левые должны предложить обществу другой путь и сценарий, а не другую скорость деградации, предложить отмену приговора, а не «гуманную» версию всё того же удушения. Для этого левым нужен большевизм мышления.

Вирус Фукуямы

Если бы фукуямовский диагноз «конца истории» был просто ни к чему серьезному не относящейся пропагандистской чушью, о нём бы так долго и много не говорили и не вспоминали бы его до сих пор. По-моему тут схвачена некая глубинная, психологическая, не всегда осознанная установка очень многих людей. Конечно, над «концом истории» почти сразу начали посмеиваться разные начитанные граждане, мол, вот ведь какой «заканчиватель» нашелся, подвёл всему итог, снял все прежние противоречия. Однако, было заметно, что говоря всё это, сами критики скорее верят или, по крайней мере, надеются, что конец этот самый всё же наступил и теперь всё, по крайней мере, на протяжении их жизни, будет понятно и предсказуемо. Можно будет, например, сколько угодно критиковать «конец истории», не опасаясь её возвращения в виде камня в окно или штыка в спину. А вместо истории будет её безобидное изображение, как в ролевой игре, на эту игру дадут денег те, кто реально всем рулит и владеет, те, кто, собственно и «отменил» историю, как смену общественно-политических формаций.

Один очень активный и перспективный левый лидер недавно агитировал меня вступать в его новое движение, рассказывал, как много у нас шансов радикально изменить общество и власть и даже, скорее всего, совершить революцию, которая, конечно, не за горами. Потом, устав и поняв что меня агитировать не надо, я сам кого хочешь разагитирую, он перешел на более человечный уровень и поделился проблемами: — Кроме политики, я тружусь ещё юристом в двух фирмах, по-другому никак, женился, взял квартиру в ипотеку, но даже при такой нагрузке мне за неё отдавать больше десяти лет.

— А наша революция всё это не отменит? – вернул я его к предыдущей теме.

Он посмотрел мне в лицо без понимания, а потом рассмеялся, подумав, что я шучу и продолжил рассказ про тяготы ипотеки. Создание «революционного» и «левого» проекта было для него, как выяснилось позже, ещё одним способом побыстрее эту ипотеку выплатить. И он был не самым худшим из наших левых. Таких примеров я знаю немало: радикальные коммунисты вкладывали партийные деньги в финансовые пирамиды и искренне потом недоумевали, что пирамиды исчезли, не вернув им ничего. Касается это, конечно, не только левых, но и большинства людей вообще. Логика такая: мы все принимаем экономический стандарт капитализма, который, по крайней мере на нашем веку, уж точно никуда не уйдёт. Мы строим и планируем свою жизнь исходя из этой установки. Но во-вторых, внутри этой неизменной системы, мы можем «быть» (т.е. называться) кем угодно – буддистами, троцкистами, гомосексуалистами и т.п. Признав безвариантность системы, мы можем по-буддийски медитировать под деревом, по-троцкистски проводить семинары и клеить на стены плакаты, можем собирать гей-парады, искать Атлантиду и разрабатывать свой собственный новый язык и стиль жизни, но всё это при одном условии – не должно быть непосредственного покушения на капиталистическую систему. Или, говоря языком самой этой системы: «не нужно только брать чужое и нарушать закон». В такой ситуации всем очевидно следующее: если капитализм начнет рушиться, у нас у всех появятся неразрешимые проблемы, и буддистам станет не до медитаций, троцкистам не до семинаров, а геям не до парадов. Всё это окажется проблематичным, если качнутся базовые вещи – частная собственность, интересы корпораций, ведущая роль медиа в производстве массовых настроений и преемственность государственной власти.

Ты можешь претендовать на любую роль в спектакле, стать «кем угодно», при условии, что ты не опасен. И вот тут каждый левый должен почувствовать границу между реформистом и революционером, между актёром и большевиком, и ответить себе: нам ценна эта система с её «достижениями» и мы хотели бы эти «достижения» развивать? Или система нас в целом не устраивает, мы не ищем в ней роли и готовимся к войне с ней, а не к её улучшению. Внутри наших групп уже имеется ей первичная альтернатива и она развернется в полной мере в процессе этой самой классовой войны. Большевизм мышления позволяет разомкнуть эту с детства выученную солидарность с системой и её правилами ради другой солидарности всех тех, кто расторгнул с системой договор. Почувствовать каждой клеткой, что мы выбрали «другую сторону всего», что нет больше над нами их власти, наши и их планы не совпадают даже отчасти.

Каждый, кто живет выше прожиточного минимума, спохватывается: а не будет ли мне хуже, если «всё это» пойдет в разнос и станет позорным прошлым? Каждый, у кого в подчинении больше двух человек, чувствует, что на нём тоже лежит благая ответственность за порядок, который, как известно, всегда «лучше хаоса». Психологическая основа такой солидарности с системой – инфантилизм, попытка вернуться под родительскую защиту, которая казалась в раннем детстве абсолютной. Психологический ресурс большевизма левых – дерзкое чувство, что все, кто ещё вчера знали, как ты себя поведешь, категорически ошиблись. Это иной тип удовольствия, связанный не с инфантильным бегством в тень родителей, но с полноценной молодостью, чувством не решенности будущего, свободным поиском дела и доверием к таким же искателям.

НАСТУПАТЕЛЬНОСТЬ

По работе я часто вижусь с одной девушкой. Культурна, воспитана, многое умеет, всем интересуется, готова помочь… Но за глаза её зовут «стена плача». О чем бы она ни говорила, каждая фраза начинается со слов: «Конечно, очень плохо, что…». Дальше следует вздох, сокрушенный наклон головы, досадующая мимика. И уже потом идёт само высказывание, обычно, кстати, ничего трагического в себе не содержащее. Казалось бы, каждый ведёт себя, как у него получается, мне-то что? Недавно я понял, что меня в ней бесит. Она похожа на известных мне наших (и не только наших) левых. В редкие минуты попадания на ТV их генеральной эмоцией являются жалобы на несправедливость (а почему классовая власть должна быть справедливой?) и оскорбленное негодование потерпевших. Их главное сообщение — истории о мучительных притеснениях сирых и униженных, заставляющие думать о скрытом и, возможно, не осознанном мазохизме.

Вместо того, чтобы покушаться на противника, левые любят голодать, то есть опять же публично мучить себя в надежде, что власть сжалится над горемыками (христианский Бог до сих пор любит мучеников?). На свои акции эти профессиональные плакальщики нередко выносят символические гробики, в которых «хоронят» то бесплатное здравоохранение с образованием, то «льготы» и «пособия», то ещё что-то. Жалуются власти на избиения и нападения, потом снова жалуются ей, что всё это слабо расследуется, и готовы жаловаться кому-то и на что-то, пока у них есть силы. А когда уж силы иссякнут, тогда придет новое поколение плакальщиков, пардон, левых активистов.

Исторически такой дефект сознания объясним: очень долго происходило не наступление, а отступление народа. Социальные конфликты, забастовки, марши протеста, митинги последних пятнадцати лет это всегда акции обороны, а не атаки. Наше рабочее движение, преданное официальными профсоюзами, не имеющее за плечами многолетних традиций сопротивления, только возникающее как самостоятельный феномен, терпело поражение за поражением, отступало и сдавало позицию за позицией. Наши левые, как «конструктивные», так и «радикальные» находились все это время в плену иллюзий и ностальгии и не смогли с этим самым рабочим движением наладить достаточного контакта. Поэтому столь многими из них сейчас правит «комплекс жертвы».

Глядя на тех, чьё основное занятие – сетования и роптания по поводу «утрат», невольно вспоминаешь банальности про то, что одни люди ищут решения проблем, а другие всю жизнь выясняют и доказывают, почему проблему решить нельзя. Ну, разве что с помощью революции, которая вечно откладывается.

Возможно, стоит начать с элементарного: говорить в начале каждой фразы, о чём бы не шла речь: «Конечно, очень хорошо, что…».

Психология плакальщика

Чего, на мой взгляд, нам не хватает чисто психологически? Волнующего чувства того, что политическая практика это веселое рискованное дело классовой схватки, а вовсе не перечисление списка пострадавших в этой схватке дрожащим голосом. Это авантюрная конкуренция соперничающих типов сознания и человеческих коллективов, а не плачь беззащитного и напрасно пострадавшего в мире, полном скорбей. Лучше многих это понимал революционный синдикалист Жорж Сорель, писавший языком дерзкого пророка о всеобщей забастовке как мифе, необходимом нам, чтобы мобилизовать себя и других. Главный дефицит современных левых я бы сформулировал одним словом: НАСТУПАТЕЛЬНОСТЬ. Нужно переменить настроение. Избавиться от комплекса жертвы, выработанного в нас поражениями многих лет.

Раб перестает быть рабом в тот момент, когда перестает смотреть на себя глазами хозяина, перестает воспринимать мнения власти о себе, как свои собственные. Главная проблема не в том, что кто-то теряет жилищные метры и льготы, а в том, что нужно предложить людям кое что поважнее всех метров и льгот, то, что их вполне заменяет – жизнь активиста, полную опасного смысла. Диалектика в том, что именно такая «непрактичная» установка, распространяясь среди людей, сильно помогает решать проблемы и с метрами и со льготами.

Мы вечно кого-то и что-то оплакиваем, скорбим, говорим правду о страданиях – политически это верно, но психологически отталкивает. Способные на что-то, кроме слёз, люди никогда не пойдут туда, где преимущественно скорбят о жертвах и сожалеют об утратах (не важно даже, что именно утрачено: трамвай, сквер или «Советский Союз»). Это нужно убрать на второй и третий план. Зато люди, способные бороться и находить в этом особый политический кайф охотно идут туда, где устраняются причины страданий, туда, где наступают, и с удовольствием участвуют в этом. Да, мы не можем сейчас вернуть советскую власть, ввести демократию трудящихся или хотя бы пустить трамвай обратно, но сама смена настроения, обсуждение конкретных сценариев по изменению ситуации сильно улучшат атмосферу внутри наших движений. Левые должны уметь не просто «выразить протест» и «привлечь внимание», но просчитать: кто может решить конкретную проблему, и как с наименьшими затратами заставить его это сделать?

Солидарность с жертвой это психологическая ошибка. Нужна другая установка: с нами ты станешь тем, кто устраняет причины страданий, кто занимает частную территорию, делая её общей, тем, кто экспроприирует поле власти в пользу общества. Со стороны действия левых вполне могут восприниматься, как оправданная месть. Только не надо о «великодушии», оно пристало победителям, а у жертв оно слишком часто маскирует слабость и отсутствие воли. В нынешнем нашем положении мы никакого великодушия и гуманизма к противнику позволить себе не можем. Политически действия левых должны выглядеть, как решение проблемы, как устранение её причин (сначала частных, а потом и общих). Не всегда эта цель достигается, но с самого начала она должна заявляться как то, к чему мы стремимся.

Портреты

Че Гевара остался в массовой памяти идеальным образцом наступательности, не смотря на две неудачи (в Конго и Боливии) и смерть в плену. Почему Че Гевара кто угодно, но только не «жертва»? Что сделало его новым «Робином Гудом»? Почему миллионы людей до сих пор хотят быть «таким же, как Че». Наступательный стиль жизни. Он не боялся вызываться и решать вопросы, в сельве лично расстреливал дезертиров, а после революции всерьез пытался отменить на Кубе деньги, и всё это с неподражаемой улыбкой наступателя, смеясь над врагом, подшучивая над товарищами, над Хрущевым и над своей астмой. «Мы устроим вам один, два, много Вьетнамов!» — обещал он империалистам радостно и уверенно, как обещает менеджер по продажам преуспевающей компании открыть сеть филиалов. При этом мало у кого повернется язык назвать Че просто «мачо», «каудильо» и искателем приключений. «Моя семья это все те, кто чужие слёзы ценит, как свои собственные» — говорил он без единого грамма сентиментальности в голосе, со спокойствием человека, предпочитающего наступать. С ним очень рано («Дневник мотоциклиста») случилась эта важнейшая мутация – солидарность с жертвой перешла в новый образ «устранителя проблемы любым необходимым способом». А способ есть всегда. Тоже можно сказать о Марксе, его непростая жизнь оставила нам портрет победителя, выигравшего идеологическую борьбу с системой. В этом смысле и Мао, победивший всех, кого хотел, как образ важнее для нас, чем Троцкий — образ самого умного большевика, которого убили ледорубом менее развитые сталинисты.

Эмоция

Вильгельм Райх писал, что «фашизм это революционная эмоция, нашедшая себе реакционную форму». Мне кажется, нам сегодня не хватает «революционной эмоции» и потому не грех поучиться кое-чему у правых. Что движет скинхедом? Желание прекратить говорильню и читальню, немедленно встать из-за стола, обуть обувь потяжелее и повоеннее и под наступательную музыку наконец-то разобраться и покончить со «всей этой фигней». Не будем уточнять, как с его точки зрения «вся эта фигня» выглядит, это всем известно. У левых есть другое представление о «фигне», другие адреса и фамилии. Другой сценарий решения, не менее действенный и конкретный. Но саму революционную эмоцию я бы позаимствовал и в себе разбудил.

Да, в отличие от правых, мы не садисты, которые собираются отомстить всем за свои несбывшиеся мечты, но это ещё не значит, что у нас нет зубов. Левые слишком долго подавали себя как нечто среднее между добровольными социальными работниками и политически грамотными хиппи-пацифистами. Но мы живем в обществе, где нельзя добиться результата, если тебя никто не боится и ты никому не мешаешь. Левым стоит стать реальной проблемой для чиновника, продавшегося богачам и для самого богача, покупающего власть. Левых должен опасаться и беспринципный мент и обслуживающий власть журналист и гламурная звезда, равнодушная к политике, и политтехнолог, помогающий классовой власти осуществляться. Каждый из них должен понимать, что если он не оправдается перед левыми, то может легко попасть в число мишеней их активности. У нас есть зубы и некоторым гражданам стоит почувствовать это в самом ближайшем будущем. Для людей, ослепленных своим положением, связями, суммой банковского счета левые станут кошмарным сном, угрозой их прибыли, их секретности, их власти, влиянию и «прайвеси».

Без этого за нами никто не пойдет, нам никто не поверит, никто не будет прислушиваться к нашим советам. И вся протестная энергия людей достанется тем, кто умеет показывать зубы, оставлять царапины и быть траблмейкером, опасным для порядка, тем, кто знает: «чтобы сорвать маски, нужны когти», как пела группа «Пинк Флойд», по своему перефразируя Ленина. Под какими бы странными знаменами и абсурдными лозунгами такие люди не выступали, именно им народ доверит роль «непарламентского представительства» своих интересов в стране, где никакой парламентаризм давно уже невозможен. У левых есть уникальный анализ ситуации, есть своя «среда», есть набор предложений, инструкций, рецептов по переустройству общества и решению локальных проблем. Мы накапливаем опыт и делаем выводы. Мы обновляем лексику и готовы завести полноценную культурную политику. Осталось сменить основное настроение. Когда нашим внутренним состоянием будет наступательность, ощущение крепких и острых зубов во рту, нас станет столько, сколько нужно для решения наших главных задач.

Ежедневное стремление к захвату присвоенной врагом территории. Наша цель – отнять у них «их» темы, «их» образы, «их» лексику, «их» прибыль и «их» власть. Отнять у них их спокойствие и уверенность. Есть тысяча и один способ делать это, до последнего более или менее оставаясь в рамках формального закона или, по крайней мере, ускользая от него. Впрочем, они всегда с легкостью игнорировали свой закон, так с чего бы и нам делать из него «священную корову»? Капитализм не знает никаких законов, кроме законов извлечения максимальной прибыли из «человеческого материала», так что всё, что требуется от левых – быть столь же циничными по отношению к формальному праву, как и их противник. Прежде чем делать что-либо, я предлагаю стать, глядя в зеркало, веселым и зубастым, чтобы не испортить всё дело пораженческим запахом валериановых капель.

Рацио

Позволю себе не согласиться с той частью левых, которые регулярно предостерегают своих товарищей от опасности «ниспровергательства» и преждевременного радикализма, за которым, якобы, нет ничего, кроме самопиара. Думаю, те, кто так считают, мыслят строго рационально и аналитически, как ученые, а политика, жизнь общества всё же не равна науке, хоть и должна ей подчиняться. Левые рационалисты упускают один очень важный мотив перехода человека в оппозицию – психологическую сторону, а там немало иррационального, нравится нам это или нет. Человек становится под смелый флаг в том числе и потому, что хочет, как это ни грубо прозвучит, нарушить правила опостылевшего и несправедливого порядка, перегородить там, где не положено, ходить там, где запрещено и поорать то, что нельзя. Да, если бы всё сводилось только к этому, движение было бы просто сетью бойцовских клубов без политического измерения, но, с другой стороны, если бы всё наше дело сводилось только к рациональным, полезным для общества и необходимым для прогресса требованиям, то движение превратилось бы в колонну киборгов, монотонно требующих чаще смазывать им винты и менять батарейки. Не надо быть Зигмундом Фрейдом, чтобы знать – внутри человека полно темной энергии, которая толкает его к риску, заставляет его доказывать себе и всем, что он не боится и умеет нападать. У нас внутри целый «Солярис» бессознательного и воспитанию он не поддается. Если эта энергия не востребована слишком рациональным, миролюбивым и осторожным движением, такое движение никогда и нигде не соберет на свой митинг больше сотни людей, причем отнюдь не самых интересных, креативных, решительных и перспективных людей. Я уверен, что кроме рациональной программы и анализа левые уже сейчас, с самого начала, должны предложить всем желающим и «ниспровергательную» составляющую. Тысячу раз я слышал, что наша политика это не экстремальный спорт. Это повторялось настолько часто, что я начал сомневаться и полагаю, что наша политика должна быть в том числе и экстремальным спортом, как у арт-банды «Война», практикующей воровство в супермаркетах, концерты в суде, заваривание дверей раздражающих ресторанов и ночную проекцию «веселого роджера» на фасад Белого Дома.

Движение, которое предлагает санкционировано стоять с картонками на шеях в разрешенных для этого местах, никогда не станет массовым и влиятельным, оно всегда будет мечтать о временах, когда всё наконец правильно разовьется, дозреет, сложится и вот тогда-то мы и грянем в полный рост. Но так никогда ничего у нас не дозреет и не сложится. Если движение не предложит человеку способа быть смелым и (пардон за матерное слово) «пассионарным» здесь и сейчас, никуда не откладывая и ничего не дожидаясь, есть серьезный риск состариться, так и не увидев «дозревания общества» и «складывания условий». Энергия сопротивления – одно из главнейших условий, она должна быть применена, а не отвергнута, заперта или подарена правым. Внутренний «Солярис» глубже подземной нефти и потому есть шанс победить хозяина нефти. Движение, которое боится человеческой наступательности, отдает её своим конкурентам и теряет место в истории. Это отлично понимают в «Гринпис», у нацболов и в «Братстве» Дмитро Корчинского, но я не уверен, что это понимают наши левые. Движение, которое психологически центрировано вокруг оплакивания потерпевших и взываний к справедливости, а идеологически рационально, как таблица Менделеева, не состоится, не выйдет за рамки тусовки горестных скорбецов. Нужно покончить с этим имиджем незаслуженно обиженных чебурашек. Выплюнуть эту идентичность вон.

Да, история это конкуренция достаточно рациональных социальных машин. Но топливо, приводящее эти машины в движение, это отнюдь не самые рациональные эмоции: массовые чувства, мобилизованные героем, мифом, утопией золотого века и великого будущего. В 19-ом веке было хорошим тоном считать, что человек и общество рациональны, как машина и потому желательна столь же рациональная политика. Но вот уже более ста лет интеллектуалы открывают, что в человеке сидит обезьяна, и куча детских комплексов, надежд и травм, и сколько угодно грандиозных фантазмов и абсурднейших упований. Если есть смысл у слова «душа», то означает оно именно это. И так будет всегда, потому что человек не компьютер, да и компьютер, сами знаете, как ведёт себя порой. И если человека лечить от этого, от него останется одна голова, как от профессора Доуэля. В конце концов, именно побеждающая индустриальность и конвейерность, стремление максимально рационализировать человека, понять и обеспечить его как понимают и обеспечивают машину, стало одной из причин возникновения тоталитарного типа общества (в сталинской его версии) и появления бихевиористской психологии в США. Иррациональное ни там ни там не исчезло, будучи запрещенным (якобы «преодоленным»), оно ушло в подполье, попало под запрет, мстило, дав энергию всей «антисоветской» (у нас) и «битнической» (у них) культуре, превратилось в преследуемый, подрывной, мстящий элемент психики. Первой интеллектуальной реакцией на эту опасность и было появление франкфуртской школы в 30-ых, а потом и «новых левых» с их контркультурой в 60-ых.

Наша задача – не отворачиваться от этих истин. А принять их и найти им место, пока это не сделали другие, не столь прогрессивные силы.

Праздник

Летом-09 арт-группа «Свои 2000» выставила в качестве «развлечения» на книжном фестивале в ЦДХ яркие трафареты, куда каждый желающий мог вставить голову и сфотографироваться в образе избиваемой толпой болельщиков жертвы, преследуемого ментами гастарбайтера, уволенного рабочего или собирающей бутылки нищенки. Остроумно. Любимая мыслительная операция многих нынешних левых и есть такой трафарет.

В обществе, где неугодных адвокатов убивают на улице, излишне любопытным журналистам проламывают черепа в темных подъездах, несогласных активистов пытают в милицейских клетках, а несговорчивых рабочих лидеров вышвыривают с работы, нельзя просто «справедливо высказываться» и «разумно предлагать». Нельзя просто стоять с картонками перед административными зданиями. Это антиреклама левых.

Давно пора развернуть движение в обратную сторону, от обороны к атаке, от отступления к нападению, от мудрой скорби к «безответственной» мобилизации. Ресурс для такого поворота есть всегда, просто потому, что по-прежнему все, что имеют и делят «они», создается «нами», и значит, возможность обратного движения никуда не делась. Бесполезность и неэффективность сопротивления — очень выгодный для власть имущих миф. Нам есть что отнять у них, и в материальном смысле и в символическом.

Победит тот, кто наступает, подобно дню перемены погоды, подобно великому и веселому празднику, такому, как седьмое ноября.

ОБЕЗЬЯНА

Настольная аллегория

Однажды американский миллионер Хаммер подарил Владимиру Ильичу Ленину многозначительную настольную фигурку – обезьяна, сев на стопку томов Дарвина, задумчиво разглядывает человеческий череп. Полемический смысл этой аллегории ясен: со своим просвещением – Дарвиным — эволюцией – Марксом – материализмом – диалектикой – научным коммунизмом и т.п. – вы можете дерзать сколько угодно, обезьяна внутри вас и вокруг вас возьмёт своё и торжественно зароет в землю все претензии изменить мир, дерзкие притязания переделать природу и умозрительные утопии о новом человеке в новом обществе. Фатум и божественный запрет, непреодолимость судьбы, проклятие первородного греха остались в средневековье и заменены теперь абсолютной властью «неизменной» природы, «вечного» инстинкта. Это, если угодно, правый атеизм, свойственный не склонным к мистике бизнесменам, которые видят человека как неизменное животное и любят сильную власть, хорошо охраняющую людей друг от друга. Инстинкт нельзя трансформировать. Вопрос: «а откуда вообще тогда взялась утопия в нашей голове?» — считается подрывным. Предположение о том, что один и тот же инстинкт в разных социальных системах может заставлять человека делать абсолютно разные вещи и приобретать какие угодно новые формы, отметается как не подтвержденное капиталистической практикой.

Обезьяна требует свою долю – говорю я себе, когда где-то проваливается революция или вырождается революционный режим, интересный художник попадает в плен собственного имиджа, удачно проданного на рынке, интеллектуал с бегающими глазами начинает отвешивать поклоны власти, прогрессивное политическое движение тает на глазах, не выдержав внутренних склок и т.д. и т.п. И всё же фигурка, подаренная Ленину, как напоминание о том, кто он сам и с каким материалом работает, банальна и насквозь буржуазна. Если бы всё обстояло так, то и сама обезьяна никогда бы не стала никем иным и ей нечего было бы мстительно держать в лапе, и сам капитализм бы не возник, и никто бы не научился вырезать фигурок и ставить их на стол, потому что никто не изобрел бы самого стола и не усмотрел бы в нём общей «стольности» глазами Платона, мечтавшего отменить частную собственность в идеальном государстве, чтобы она не мешала гражданам максимально точно обнаруживать смыслы любых вещей.

За каждым взлетом анализа идёт откат в мифологию, но это обратное движение никогда не возвращается к исходной точке. За каждой революцией следует волна реакции и всё же у каждой революции есть неотменимые результаты, как есть они и у 1968-ого, и у 1917-ого и у 1848-ого. Ни одно событие в нашей истории не теряется и имеет следствия, которые складываются в непрерывную калиграмму развития познающей себя и меняющей себя материи. При каждом новом политическом режиме «неизменной» обезьяне приходится плясать немного новый танец под новую музыку. Только если мы верим в фатум и божественный запрет, здесь ничего нельзя изменить и танец всегда один и тот же, а если наша проблема это всего лишь реальная обезьяна, на которую мы надеты, как скафандр, то она обречена остаться остроумным сувениром на рабочем столе революционера. Шимпанзе, кстати, обучали языку глухонемых. Самые смышленые из них поднимались до фраз, вроде: «Идёт дождь, нельзя гулять и мне скучно» и передавали этот навык по наследству.

Обезьяний вагон

И всё же иногда этот запах вольера с приматами до тошноты бьёт в нос. Я ехал с работы в метро, был не то День Победы, не то День Города, не то Выпускной – отличить сложно, в общем, шумная молодежь, старшеклассники и студенты, ломилась с флагами на Поклонную, и я вдруг почувствовал, что между нами гораздо большая разница, чем мне только что казалось. И дело тут совсем не в том, что я лет на 15 их старше. Они криво держали свои флаги, нестройно пели: «Россия – великая наша держава…». Для меня это флаг совершенно другой страны, я помню его по демократическим митингам 90-ого года, и никогда не считал своим, мы ходили тогда под черно-красным знаменем. Участвовал ли этот флаг в войне? Да, конечно, но только с противоположной стороны, под триколором воевала армия Власова, перешедшая на сторону фашистского противника, а мой дед воевал и был ранен под красным. Поэтому становится не очень понятно, какая именно из воевавших сторон празднует сегодня победу. Они, фыркая недорогим пивом друг на друга, скандировали: «Какой же ты прекрасный! бело-сине-красный!». Я даже не помнил, в каком порядке у него полоски, пока друзья не подсказали мне выучить три буквы: «КГБ» снизу вверх. Мы презрительно называли его «ельцинский матрас» и для меня с тех пор ничего не изменилось. Ещё у них к шортам были приколоты георгиевские ленточки, замещающие красные, чтобы косвенно коммунистов не рекламировать.

Они ни дня не жили в СССР. Наконец-то первое послесоветское поколение пришло. Мы, помнится, рассчитывали на них, пока они ходили в детский сад и школу. Им не понадобится быть ни «советскими» ни «антисоветскими». Их с рождения окружал капитализм и, значит, именно из них будут вербоваться адекватные антикапиталисты. Не может же капитализм нравиться людям, которые при нём выросли? У них не будет в прошлом этой «травмы» и ложной мечты о западной «жизни по-человечески», не позволяющей адекватно воспринять левую идею, им не придется разоблачать ложь и цинизм позднесоветского «социализма». И они впервые за десятки лет в нашей стране адекватно прочтут именно то, что написано у Маркса, Бакунина и Троцкого, правильно, без снисходительных улыбочек, оценят антибуржуазный пафос Сартра, верно почувствуют то, что делали «новые левые», оценят революционный авангард и контркультуру, и наконец, без недоумения воспримут городскую партизанскую войну как один из способов воспитания правящего класса и избавления пассивных масс от мазохистского комплекса жертвы. Мы — я и те, кого я считал своими ближайшими товарищами — оставляли себе элементарную роль: подготовить, откомментировать и издать тексты, создать популярные версии для первичного понимания, перечислить все исторические пароли, и дальше только поражаться успехам и преклоняться перед креативностью молодежи, создающей новую антикапиталистическую теорию, эстетику и практику. Почти ничего из этого не произошло. Или я не замечаю? Большинство из них нашли себя в потреблении. Впрочем, это ожидалось, «Хищные вещи века» были нашей настольной книгой, однако нас подвела интеллигентская уверенность: то, о чем предупреждено в известных книгах, уже никак не может случиться в реальности. Те из них, кто всё же недоволен своим положением, заговорили на языке патриотизма и национализма разной степени радикальности, иллюстрируя своим «бунтом» давно известный тезис: фашист есть обыватель, недовольный мягкостью власти. Ещё меньшая часть из них симпатизирует Чичваркину, унаследовав от упрямых родителей веру в то, что наш капитализм «неправильный», а нужен и возможен здесь «правильный». И вот, в этом вагоне, среди триколоров, георгиевских бантиков, радостных молодых и не очень трезвых лиц, я почувствовал себя как…. кто? Так, возможно, чувствовали себя случайно выжившие белогвардейцы году в 30-ом. Но у них было дореволюционное неотменимое прошлое, а у меня никакого «правильного» прошлого нет. Те, к кому я себя причислял, всё постсоветское двадцатилетие что-то «ксерили» и распространяли, а позже «выкладывали» на сайт и в блог, провоцировали студенческие волнения, открывали нонпрофитные галереи и выставки, проводили скандальные концерты, флэшмобы и акции, собирали художественные группы, организовывали легальные и не очень движения, взрывали памятники царям, перегораживали трассы, приковывали себя наручниками в заметных местах, сжигали чучела, ездили на антиглобалистские евротусовки по обмену опытом, занимали пустующие дома, открывали кооперативные книжные магазины, писали в тюремных камерах бунтарские дневники и запускали радикальные издательские серии. Никто из едущих со мной на Поклонную в этом шумном веселом вагоне ничего об этом не знал и никогда не узнает. Мне пора было выходить, к тому же сквозь алкогольные испарения и популярный парфюм явно ощущался обезьяний запах. Как кто? – я ещё раз спросил себя сквозь легкую тошноту – я себя здесь чувствую? Как человек, который всю жизнь пользовался таблицей умножения и вдруг выяснил, что она верна только для него одного и не имеет никакого отношения к жизни остальных людей.

Сопротивление

И всё же аффекты сопротивления проявляются каждый день. Летит в витрину бутика отрубленная свиная башка, запущенная то ли из гоголевской сказки про «красную свитку», то ли из жаргона «Черных пантер», «РАФ» и других городских партизан полувековой давности. Выгружает жесткое порно на уличный экран вместо рекламы своей компании недовольный начальством менеджер. В евсюковскую годовщину пылает ментовский офис. Наш азиатский периферийный авторитарный капитализм, не как абстрактный набор принципов, а как конкретное рыночное и государственное насилие, «откладывающее» каждого из нас, пока мы не перестанем жить, больно царапает, оставляет глубокие борозды и заставляет нас, каждого в своем стиле, кусаться и рычать. И обезьяна участвует в этих аффектах сопротивления ничуть не меньше, чем «рациональная и ответственная» часть нашего сознания.

Проступают и более рациональные претензии. Выдающийся музыкант Вася Шумов собирает своих коллег всех поколений, от «Телевизора» до «Барто», для записи остро социального альбома «Содержание». Стало модным выкладывать в сети протестные клипы, а нетерпеливый редактор «Афиши» уже спрашивает в своей передовице: а что дальше-то? Какие последуют из этой музыки действия? Большинство моих знакомых из более или менее глянцевых журналов для среднего класса ещё год назад рассуждали только о том, какое редкое трэш-кино они вчера скачали из сети и куда по-настоящему круто поехать отдыхать, а сегодня подозрительно часто говорят о «заеб…ем» ментовском беспределе, политическом абсолютизме, тотальной коррупции, неподсудности «патрициев» и о том, что нужно создать моду на неповиновение. Наверное, это объясняется кризисом, а точнее, тем, что пирог больше не делится на прежнее число едоков в прежней пропорции. Они уверены, что следующая революция в России будет буржуазно-демократической и её «местом» сейчас являются «Опен спейс» — «Большой город» — «Эсквайр» и «Афиша», а вовсе не выпавшие из времени «Новая газета» и «Эхо Москвы». Понятно, что фашисты всех оттенков при таком сценарии займут «охранительную», противоположную сторону. Почему я прислушиваюсь к словам этих «глянцевых» людей с гораздо большим вниманием, нежели к агитации других своих знакомых из левацких сект? Судя по тому, как и что они писали в своих «коммерческих» журналах, им прекрасно удается контакт с обезьяной, и они скорее испытывают дефицит в рациональном объяснении истории. Они успешно убедили обезьяну в том, что она – потребитель, и теперь, спохватившись, взялись убеждать её, что она — гражданин, а это несколько сложнее и непривычнее, так что приходится объяснять через прежний образ – «гражданин» это такой «потребитель» законности, оплачивающий эту услугу своими налогами и имеющий право требовать качественного обслуживания. Будет ли в их буржуазной революции (из школьных учебников мы помним, что таких «революций» может быть сколько угодно) левацкий привкус и вообще создаст ли она адекватных моменту левых, как в политике, так и в культуре? Запросто, если мы над этим поработаем. И, по-моему, в немалой степени, это зависит от наших отношений с обезьяной.

Люк в потолке

Похожая проблема, помнится, не давала покоя братьям Стругацким, когда они выдумывали своих «прогрессоров», «мокрецов» и «богов», которыми так «трудно быть». Предположим, кто-то понял смысл и этапы социальной эволюции, но происходит она настолько медленно, что в масштабах одной жизни вообще почти не заметна. Терпеть это мучительно, и возникает вопрос: можно ли насильственно и, не спрашивая других, не столь прозорливых, тащить их силой в будущее, ломать вполне их устраивающую обывательскую жизнь? Или ничего из этого «экстремизма» не выйдет, кроме злобного животного отрицания обществом самих этих «прогрессоров» и дискредитации социализма т.е. ещё большего замедления эволюции? Я всё чаще думаю о том, что само противостояние «обезьяны» (инстинкта, природного эгоизма) и «человека» (рационального существа, мыслящего общественными и историческими категориями) ошибочно, что это противопоставление и попытка запереть на ключ и уморить в себе обезьяну – одна из причин исторического проигрыша левых. С обезьяной нужно договориться. Её придется принять в партию. Ей должно отвести место и время, а не репрессировать. Иначе она всегда будет голосовать против нас. Теоретически такие попытки делались левыми со времен Маркузе, Адорно и Хоркхаймера, но практически это никак не учтено ни в нашей повседневной деятельности, ни в нашем проекте будущего. Тот, кто разрубает человека пополам на «правильную» и «не желательную» части проигрывает тому, кому есть что предложить обеим половинам. Перед обезьяной нельзя склониться, превратившись в пассивный череп в её лапе, но её невозможно и игнорировать, превращая человека в потенциального робота, избавленного от своей животной части. В конце концов, демонизация природы, в данном случае внутренней, есть такое же следствие расщепленности нашего сознания, как и боязнь техники и её потенциальной «самостоятельности», якобы угрожающей в будущем человеку. Причина этой расщепленности – отчужденное социальное бытие, не адекватность того, в какой форме мы все берем что-то друг у друга и в какой форме даем что-то друг другу в обмен. Обезьяна, взятая в союзники, может сослужить нам службу. Эту неотъемлемую часть каждого нельзя оставить буржуазии, чтобы обезьяна в очередной раз не превратилась в контрреволюцию.

В не очень престижном лондонском районе Шэдвил я видел на кирпичной стене большое граффити: обезьяна открывает один ящик из трёх, там пусто и на её мордочке разочарование. За углом, на другой стене того же дома был и следующий кадр: второе разочарование у второго открытого ящика. Я решил обогнуть дом и посмотреть дальше. На третьей стене счастливая обезьяна наконец нашла банан в третьем ящике. Но у дома четыре стены. Меня охватило любопытство. На последнем рисунке три ящика стояли друг на друге, обезьяны не было, а в нарисованном потолке зиял открытый люк. Подопытное животное оказалось намного способнее, чем могли ожидать экспериментаторы.

По-настоящему перспективен только тот радикализм, который отведет в своем «проекте человека» время и место иррациональному и использует его как топливо для дальнейшей прогрессивной мутации

Записки перманентного революционера

или

Двадцать лет под огненным флагом

Все совпадения неслучайны

Мне 18 и я такой энергичный, неподкупный и смелый, что готов освободить всех угнетенных в этом мире и превратить его в новый мир новых людей. Но как это точно делается, я не знаю, да и никто ведь не знает. Однако желание очень сильное. Мне кажется, что все крутые писатели, музыканты и политики, ну то есть те, которые мне нравятся, говорили об одном и том же и хотели одного и того же. Именно это мне и предстоит совершить. Вот только надо читать побольше радикальных теоретиков и историков, чтобы уж точно отличать крутых от кажущихся крутыми. Ну и практического опыта борьбы стоит поднабраться.

Мне 20 и я прочитал и проспорил уже достаточно, чтобы написать самую революционную программу для самой революционной организации. Кроме этого я хожу на все митинги, раздаю там наши листовки, собираю подписи и кричу речёвки. Удивительно, но такой бескомпромиссный образ жизни, как я выяснил, интригует отдельных девушек, особенно тех, что в очках и часто ходят в библиотеку.

Радикальные художники пригласили меня на свою тусовку. Там мне объяснили, что когда художник какает на пол, это называется «перформанс», а когда уже накакал и оно на полу лежит, это называется «инсталляция». Не понимаю такого искусства, хоть виду и не подал. Вот если бы на полу было написано «капитализм», а художник какал бы на него в красной майке с серпом и молотом, а ещё лучше, с эмблемой нашей организации, тогда ещё куда ни шло, а так… Художник голый, пол зеркальный, как хочешь, так и понимай. Нам это не подходит. Может, это капиталист гадит на права рабочих? А простой уборщице потом отмывай! Когда я уходил, мне вручили там кубик Рубика, одинаково черный со всех сторон. Не понимаю! Пока они играют в свой бисер перед свиньями, нам осталось ещё одно последнее усилие и мы изменим этот неправильный мир!

Мне 22 и наша организация уверенно растёт. Год назад в ней было 8, а сегодня уже 12 человек. У нас появилась своя газета, и хоть пока никто кроме нас самих её не читает, это вопрос времени и упорства. На нас работает логика истории. Впервые съездил в Европу к нашим товарищам. Вот это демонстрации! Вот это книжные магазины для антикапиталистов! Закралась даже предательская мыслишка, а не переехать ли туда насовсем, назвавшись политически преследуемым. А что? Меня на последнем митинге менты так преследовали, что я поскользнулся, упал, подвернул ногу и неделю хромал. Или жениться можно на тамошней активистке, я видел там одну, она так бросалась на полицейских, что дух захватывало, мне её пришлось ловить и держать, чтобы полицейские не очень пострадали. Иностранные языки знаю хорошо. Но это было бы дезертирством со своего участка фронта классовой борьбы. Да и девушка призналась, что предпочитает девушек.

У нас ведь только всё начинается. Через пару лет мы тут устроим такое, что это они к нам переехать захотят.

Мне 24 и я переживаю сразу несколько драм. Та, на которой я собирался жениться, сказала, что я никогда не повзрослею, что ей всё это надоело, что мы все – придурки с бирюльками, что с моим упорством и начитанностью я бы давно диссертацию написал или банком руководил, а так она никакого будущего со мной не видит, детей от меня не хочет и навсегда уходит. И вообще меняет очки на линзы. Оппортунистка. Теперь буду сближаться с девушками только из нашей организации, но их у нас всего 3, да и те уже заняты другими товарищами. Нет ли у классиков чего-нибудь про групповой секс? Искал, но не нашёл…

Ещё во время подъема мы пережили раскол. Как только нас стало около 20, ну хорошо, ровно 18, мы разделились пополам, обвинив друг друга в бюрократическом перерождении, предательстве интересов трудящихся и догматическом сектантстве. Зато у нас нашлась группа поддержки во Владивостоке. Их четверо и они пишут, что полностью разделяют нашу программу и спрашивают, оплатим ли мы им дорогу до Москвы, чтобы поучаствовать в съезде? Мы, конечно, не оплатим, откуда такие деньги? Но зато обещали поселить их у себя бесплатно. Думают пока, вступать или нет? Надеюсь, верное понимание исторической логики возьмёт верх.

А насчёт диссертации она может быть в чём-то и права. Даже оппортунистки ошибаются не всегда…

Мне 26 и самая известная рок-группа назвала свой новый альбом так же, как мы сокращенно называем нашу организацию. Ну, с разницей в одну маловажную гласную букву. Весь день мы это отмечали и звонили в фан-клуб рок группы, а к вечеру кто-то из новых товарищей выяснил, дозвонившись-таки до этого фан-клуба, что рок-группа имела в виду нечто совсем другое, а про нас и слыхом не слыхивала, просто совпадение. Но всё равно это верный знак нашего неизбежного исторического успеха. Тем более, что к нам уже несколько человек успело по Интернету записаться благодаря этому приятному недоразумению, случайно попав на наш сайт по искалке, и мы их просто так не отпустим. У нас самый правильный устав, чтобы аннулировать членство, требуется решение съезда всех региональных ячеек. Было бы круто на рок-группу в суд подать за использование бренда, тогда рок-группа про нас сразу узнает. Правда, у них название альбома зарегистрировано, а у нас организация – нет, так что это они на нас могут в суд подать, но это было бы ещё круче. А если ни того ни другого всё-таки не случится, будем всем намекать, что рок-звезды у нас тайно состоят и только жесткое давление спецслужб и продюсеров в самый последний момент вынудило их придумать другое объяснение загадочным буквам в своём названии.

Мне 28 и я подвёл итоги своей десятилетней борьбы. Написано сто листовок и проведено сто пикетов. В общей сложности я прострадал в застенках режима (т.е. в милицейских обезьянниках), наверное, неделю, если все задержания вместе сложить. Кто помешал нам добиться окончательной победы революции? Конечно, та группа, которая откололась от нас 2 года назад, и потом ещё та, которая откололась год назад. Они всё время путали нам карты, пользовались нашими победами и нашей известностью и морочили трудящихся, деморализовав их до такой степени, что те вообще временно перестали верить в революцию. Хотя они и до этого не особенно верили в революцию… Ну то есть, откольники деморализовали трудящихся до такой степени, что те так и не смогли поверить в революцию. Ничего, это просто обстановка реакции, вот усугубится кризис и массовость придёт, а идеология у нас давно готова. Дописываю диссертацию. Революционерам требуется не только своя пропаганда, но и наука!

Мне 30 и кризис усугубился, но массовость не пришла. Сравнил наши результаты с достижениями правых. На их акции ходит в разы больше народа. Их поддерживает, согласно опросам, в разы больше людей. Конечно, их опора – реакционный обыватель, и программа у них – дерьмо, но всё равно обидно. Они умеют делать всё тоже самое, что и мы, только в несколько раз успешнее. Запретило бы их государство на фиг и соблюдало бы свой запрет пожестче, вот бы нам повезло! Тогда у системы не осталось бы врагов, кроме нас, а может и вся аудитория правых перешла бы к нам, прозрев и на безрыбье. Видел вчера одноклассника, к которому когда-то ушла невеста. Крутая тачка – загородный дом – каждый день фитнесс— отпуск в Тайланде – двое детей – поддерживают правых. Какое убожество! Как хорошо, что я не стал таким вот одномерным обывателем, полуфашистом, и предпочёл вместо всего этого творить историю в рядах самой прогрессивной организации на свете.

На нашем сайте нашел один единственный комментарий, автор которого мне лично не знаком. Он предлагает изменить язык на более простой и даже модный, чтобы люди к нам потянулись. Что-то в этом есть. Нужно прислушиваться к мнениям со стороны. Решил автоматически заменить в своём последнем манифесте все слова «революционный» на «крутой», а «пролетарский» на «клёвый». Получилась белиберда: «Не крутые профсоюзы и последовательно клёвый интернационал…». Выложил эту версию текста на сайте, и тот же комментатор обозвал меня там «мудвином». Не всегда нужно прислушиваться к мнениям со стороны. Не правильно советовал нам товарищ. Неспроста я его не знаю. Что он вообще делал у нас на сайте? Вполне возможно, это агент спецслужб нас провоцирует. Вернул все слова назад, чтобы хотя бы самому понять, что написал.

Наконец защитился, теперь думаю, не пойти ли попреподавать? Возможно, в неявной форме подводя своих студентов к правильным выводам, я выращу целое поколение бунтарей, способных перевернуть этот мир!

Мне 32 и мы переживаем восьмой раскол и провели 135ый митинг в поддержку бастующих. Бастующие на нём, кстати, тоже были, если я тех двоих ни с кем не перепутал. Они всё больше проникаются нашими идеями и даже звали нас в гости, особенно в конце лета и на дачу, когда приходит пора картошку копать, а одним им не справиться. Мы, конечно, им объяснили, что после революции никакую картошку копать не придётся, потому что пролетариат – могильщик капитализма. Нам вообще не привыкать всем всё объяснять, мы закаленные и профессиональные революционеры со стойким иммунитетом к человеческой тупости. Студенты все мои как один оказались «говно нации», а не её подрастающий мозг. Почти все обещали прийти на митинг хотя бы полюбопытствовать, не было в итоге ни одного. Надо бы спросить у них на зачёте, чем это они занимались вместо поддержки рабочих?

Всё чаще начинаю задумываться, что с рождения принадлежу к немногочисленному племени героев, которым оскорбительно тесен этот несправедливый и костный мир. Такие пассионарии приходят редко, как кометы, чтобы всколыхнуть толпу, испугать и поразить слепых обывателей – морлоков взрывом своей энергии и навсегда погаснуть, так и не будучи понятыми и услышанными почти никем. У толпы своя история, а у героев — своя. Неплохо было бы взорвать пару ночных клубов, банков и офисов поизвестнее, чтобы все наконец узнали, на что мы способны ради счастья людей! Но это я, пожалуй, зря. На собрании меня бы не поддержали. Террор – не наша тактика, да и посадить ведь реально могут. Лучше напишу фантастический роман о коммунистической планете, которая засылает к нам своих сверхразумных агентов, чтобы они создавали на земле революционные организации. «Трудно быть богом» наизнанку. Может тогда, наконец, когда миллионы этот роман прочтут, тут-то массовое движение и начнётся? Впрочем, нет, я не настолько тупой, чтобы писать книги для тупых. Нам нужно сохранять наше знание и опыт, а популяризаторы найдутся. Мы работаем на будущее, когда все станут такими же героями, как мы, и пишем для настоящих интеллектуалов, которых никогда не бывает много.

Мне 34 и сегодня я давал интервью телевидению, пока у них не кончилось электричество. Полчаса рассказывал о наших перспективах, срочной и бессрочной программе и о неизбежном грядущем восстании. Обзвонил всех, кто в меня не верил, чтоб смотрели, не пропустили. Даже бывшую невесту набрал и сам ждал вечерних новостей весь день. В итоге показали в конце сюжета о современных «городских чудаках», как я чихаю, недовыговорив слово «либертарнотредюнионистский». Да ещё наверняка обработали моё лицо своими программами, чтоб я выглядел на экране, как полубомж какой-то, а не как революционный лидер. Вот это мы и называем «информационным террором против трудящихся», «тотальной манипуляцией» и «обществом спектакля». «Смешные сиськи» три часа подряд показывать (я специально засекал) им интересно, а грядущее восстание и вообще узнать, какое будущее у человечества, значит, не интересно им! Из кого состоит наше общество? Из приспособленцев и трусов, которые не стоят свободы, с которыми можно делать всё, что угодно, отменить им отпуска, пенсии, оба выходных и вообще посадить на цепь у рабочего места, они и не пикнут. Вспомнят тогда, как не ходили на наши митинги, да поздно будет! Изменить их не получилось у Маркса, не получилось у Троцкого, не получилось у Мао и Че Гевары, не получается и у меня! Может быть, фашисты в чём-то и правы: есть совершенно разные виды людей с разными целями. Одни рождены для свершений, а другие для выполнения приказов. Первых замалчивают по телевизору, а вторые там круглосуточно со своими «сиськами». Ну, я не национальности, конечно, имею в виду, а так, типы…

Мы – не они и только это по-прежнему держит меня в нашей организации. К тому же, я – её лидер. Где ещё я мог бы быть лидером? Да где угодно, наверное, если бы не выбрал этот, самый бескомпромиссный и тернистый путь. На мой адрес дважды в год приходят приглашения в Европу к таким же, как мы, героям, думающим и действующим за весь человеческий вид. Как бы я ещё туда на халяву попал? Да как угодно, наверное, если бы не пожертвовал всем ради освобождения людей.

Мне 36 и с одномерными недочеловеками всё ясно. Они стоят только того, чтобы их обманывали, и лучше для них было бы, чтобы их обманывали мы, а не те, кто у власти и при деньгах сейчас. Но они всегда выбирают себе в обманщики тех, кто хуже. Между левым и либералом всегда выбирают либерала, а между либералом и нацистом – нациста. Они всегда стопроцентным дегенеративным чутьем распознают, что сейчас для них хуже и требуют этого. Но из кого тогда состоят революционеры? Из безруких болтунов – неудачников, которых никуда больше не взяли, и, боже мой, я один из них! На что я угробил свою жизнь? Вчера заметил, что с одной стороны головы я лысею, с другой – седею, а революции всё нет и вряд ли будет.

Наш трёхсотый пикет был ужасен – сначала нас били фашисты, а потом – менты. И никто, кроме них, нашего пикета, как всегда, не заметил. Я больше туда не пойду! Пускай молодые придурки этим занимаются, если им всё остальное лень. Все эти 20 лет мне на каждой нашей акции казалось, что это ещё не взаправду и не всерьез, это только репетиция и понарошку, вот когда повернется всё другой, более правильной стороною, вот тогда мы и выступим по полной программе, и всем станет наконец ясно, кто был ближе других к истине все эти годы, и не останется в мире ни одного к нам равнодушного, только армия сторонников и банда ненавистников. Но всё поворачивалось всякий раз какой-то другой и неправильной стороною. Это всё равно что крутить одинаково черный кубик Рубика — положение квадратиков меняется, а результат всегда один и тот же.

Нужно срочно заняться политическим пиаром на ближайших выборах, не важно за какую партию («чем хуже, тем лучше!»), пока я хоть что-то соображаю. Я ведь столько знаю и если есть такая неплохо оплачиваемая работа – кормить людей их же говном – почему бы именно мне её не делать? Когда революционный лидер разочаровывается в борьбе, он становится циничным гением манипулятивного спектакля!

Мне 38 и к двадцатилетию своей политической деятельности я пишу мемуары. Долго думал над названием, решил, чем популярнее, тем лучше – «Мы бились под огненным флагом!». Издателя, правда, пока нет, все боятся и отказываются. В крайнем случае, выложу в интернете для свободного скачивания. Как и все настоящие левые, я против копирайта. Часто стал попадать в больницу то с одним, то с другим. Врачи говорят, что неграмотно питался, не дружил со спортом и много просиживал за компьютером. Бессмысленно им объяснять, что всё своё здоровье я пожертвовал на дело освобождения людей, не дай бог ещё спросят, как политически близорукие, где же оно, это освобождение? Знакомым журналисткам я намекаю, что все органы отбиты полицейскими дубинками и отморожены в казематах. Мне кажется, они верят, даже в кафе иногда за меня платят, говоря, что жертвуют на революцию. Но не пишут про меня всё равно, а ещё кто-то говорит, что сейчас цензуры нет, да цензура сейчас тотальнее, чем при Сталине! Весь мир это фашизм и планета эта фашистская, и даже когда продаешь свою бунтарскую душу и за деньги агитируешь за какого-нибудь депутата от соглашательской партии, всё равно за это оскорбительно мало платят, не понимают просто, кого они купили, личность какого масштаба, а то бы дали больше. Агитирую, конечно, в интернете и под псевдонимом. А что, знаете, сколько у Ленина было псевдонимов? Он, кстати (депутат, конечно, а не Ленин) — генерал милиции и лозунг я ему придумал такой: «Мы бьемся с российской преступностью!». Конечно, кому надо, тот осведомлен, что под «мы» я имел в виду всех трудящихся, а под «преступностью» всю капиталистическую систему сразу, и, таким образом, виртуозно зашифровал революционный лозунг в пространстве официальной пропаганды.

Знакомый по пиару предложил писать рекламные тексты для памперсов, у него есть там связи. Я взялся, чем чёрт не шутит, за памперсы платят больше, какая мне, радикальному мыслителю, разница, в конце концов, памперс или соглашательский политик? Но и там вмешалась цензура, и лозунг мой «Мы бьёмся в белоснежных памперсах!» отклонили. Прознали видимо, кто я и решили, наверное, что готовлю провокацию, чтобы потом всю правду рассказать о них и разгромно дискредитировать, короче, взорвать изнутри всю рекламную памперс-систему. Надо было бы, кстати, так и сделать, но только после того, как гонорар заплатят, жаль, ничего про них выяснить не успел. И из преподавателей увольнять пытались, ссылаясь на то, что я 8 лет одно и тоже слово в слово говорю, как будто от этого смысл уменьшается в словах? Наоборот же, подтверждается их правота! Но побоялись увольнять, я пригрозил им страсбургским судом, в котором любят преследуемых за убеждения. Если хочешь приструнить слуг местной буржуазии, нужно пугать их слугами буржуазии транснациональной. Они настолько опешили, что даже обещали вызвать психиатра, но не учли, что времена карательной психиатрии давно прошли.

В организацию нашу захожу редко, 1ого мая и 7ого ноября. Если туда забредёт какой-нибудь молодой человек (девушек не припомню) с горящими глазами, я долго держу такого за пуговицу и рассказываю, как вообще-то это круто – бороться, как мы бились под огненным флагом и какие у нас перспективы. И только у нас, а не у всяких откольников, которым наглости хватает утверждать, что это мы от них откололись, а не наоборот. Честно говоря, этим молодым людям я мщу, а точнее, мщу я не им, а своей беспонтовой судьбе, а ещё точнее, не судьбе, а тупому человечеству в целом, ну не знаю точно, кому именно я мщу, но очень хочу, чтобы кто-то, лет через 20, чувствовал себя так же паскудно и тускло, как я сейчас.

  1. 3. Арт и медиа?

ДАРК САЙД

Перечисляю в ассоциативном беспорядке: популярный фильм «Ворон» и элитарное кино Ходоровски, фотоколлажи Виткина, проза Мамлеева и стихи Витухновской, черные ритуалы шоумена Епифанцева, Пи Орридж, «Троббинг Гристл», «Cайк Тиви» и «Койл» с их оккультной электроникой, «Митин Журнал» Дмитрия Волчека плюс издательства «Тау» и «Колонна», взрастившие и распиарившие интереснейшее «дарк сайд» направление в современной русской литературе (Гарик Осипов, Масодов, Александр Уваров…). Аристократичный британский сатанист Кроули с его «восточными тамплиерами» и демократичный американский сатанист Ла Вей с его «черными мессами». Ник Кейв и Кеннет Энгер. Немецкая “Лакримоза» и «Нью Дойче Тодескунст», элитарный черный «индастриэл» и повсеместные готы. Всё то, что Адам Парфри сгрёб под вывеску «апокалипсис калчер» с их педо-гомо-фашистско-фетишистскими знаками. Фильмы Финчера и проза Паланика. Девочки в костюмах «викторианских ведьм» и мальчики с крашеными в черное волосами. Серебряные цацки, все эти перевернутные кресты и «зловещие» пентаграммы. Всё то, что Фромм пытался схватить через понятие «некрофильского характера». По-моему, к этому имеют отношение даже хрупкие школьники «эмо» с их культом невыносимости жизни и грубо «прооперированными» детскими игрушками на рюкзаках, хотя о них я знаю не достаточно. Большие различия между всеми ними для меня в данном случае не важны. В этом тексте я буду понимать «дарк сайд» максимально расширительно (включая немолодых поклонников «Пикника», средне молодых почитателей «Агаты Кристи» и совсем юных фэнов Мэрлина Мэнсона) как целый калейдоскоп форм модного декаданса. Что можно сказать о людях «темной стороны» вообще? То, что у них обострено чувство отчуждения, отравляющего всё в этом мире и пропитавшего наше отношение друг к другу, к себе и к реальности как таковой. Этот мир на всех уровнях «не наш» — драматическое переживание этой отчужденности и отличает людей «дарк сайда» от более счастливого буржуазного обывателя, зараженного некритичным оптимизмом рекламы, официальной церковности и государственной идеологии.

Возникнув на самых разных островах «метафизической» (т.е. не политической) контркультуры, всё это вместе сделалось сейчас популярнейшей формой молодежного (и не очень молодежного) отрицания действительности, наиболее массовой альтернативой оптимистичному и «гуманному» мейнстриму. И потому «дарк сайд» требует от нас (левых антикапиталистов) полезной для нашего дела реакции, а не просто пожимания плечами и посылания «всех этих декадентов» подальше от наших красных знамен.

Ядерный удар по Диснейленду

Недавно я писал сценарий мультика для одной очень независимой и «нонконформистской» студии как раз в этой эстетике. Знаменитый кот из «Том и Джерри» в эсесовской форме гонится за мышью, одетой как несовершеннолетняя балерина, и пытается её изнасиловать. Сделав вид, что сдается и готова к сексу, мышь вонзает зубы коту в глаз, съедает его мозг внутри черепа и вылезает из другого глаза абсолютно счастливой. Балетный костюм пропитан кровью врага. Теперь она может жить в голове кота, став его новым мозгом, и управлять им оттуда, превратив недавнего противника в зомби. Внутри пустого черепа с двумя окнами глаз мышка расставляет свою инфантильную детскую мебель. Хозяйка (мы видим только две её ноги – черную и белую, они явно относятся к разным расам и ведут себя по-разному) хвалит кота за то, что он наконец расправился с мышью. Она не подозревает, что это мышь съела кота и ночью её ожидает страшный сюрприз и участие в запрещенном ритуале… Действие происходит под гнетуще тяжелый звук, как будто включено на полную некое вредное для мозга устройство. Монотонно повторяются обрывки из речей Гитлера, христианских литургий и самых мрачных мест уголовного кодекса, плюс звуки всем известных заставок новостей. Там было ещё немало приключений, пока не происходил в финале «Ядерный удар по Диснейленду», так и должен был называться весь мультик в целом.

Психологи знают, что невозможность «социализации» т.е. адаптации к обществу часто выражается либо в беспричинной эйфории, либо в агрессивно-разрушительном поведении. В «дарк сайд» сознании обе эти реакции накладываются. «Чернушник» испытывает экстаз от разрушения (обычно всё-таки зрелищного, а не реального) или, по крайней мере, от горделивого демонического отрицания этого мира вообще и общества в частности, как одной из «проекций» мира.

Не способность к «адаптации» это проблема существующего общества. Но для любой альтернативной и конкурирующей модели общества, такая «не способность» есть шанс найти агентов и сторонников. Не будем забывать об этом.

Маркс и другие готы

Вспомним Маркса, который, кстати, легко и с удовольствием ботал по этой готической фене, в своих темных стихах прославляя «Эммануила», которого он, для чернокнижности, выворачивал наоборот.

«Взгляни на мой меч

Его продал мне хозяин темноты!»

или

«Вечность это вечная боль для всех.

Бездонная смерть, зачатая в колбе.

Она презирает нас, как механических кукол,

Как ворох календарей, годящихся лишь для костра»

Или

«Выпрыгнуть из вечности прочь

Даже ценой разрушения мира».

В институте мой приятель-филолог переводил с немецкого его стихи про «бледных девочек» и «Скрипача» (нужно объяснять, кого так иносказательно называли готические романтики?). Сегодня их могла бы петь (а может и поёт?) какая-нибудь темная немецкая команда, вроде «Рамштайн». Из этой эстетики у Маркса все его «бродящие по Европе призраки», «невидимые руки» и «вампиры капитала».

Ванейгем в своем знаменитом «Трактате», объясняя притягательность средневековых злодеев, вроде Жиля де Ре, доказывал, что пантеон «демонического» – скопленный за века архив сосланных, репрессированных и запрещенных желаний, не угодных и не выгодных Системе. Архив «вытесненных» культурой настроений, которые, даже под масками отвратительных монстров, надетых на них попами, не утратили своего магнетизма.

В лево-гегельянской традиции, вплоть до Адорно, корень любого стремления личности к свободе это желание избавиться от бытия как такового. Энергетический источник любой революционности – бессознательная тяга к уничтожению реальности. Человеческая индивидуальность начинается с альтернативы «однозначному» бытию. Человека отличает от животных и механизмов осознание своей смертности и в этой нашей связи с небытием коренятся все причины культурного и социального развития, в этом тайна появления второй, антропогенной, «не естественной» реальности. Для Маркузе приводящая нас в движение тяга к любым удовольствиям жизни есть лишь короткий отрезок на бесконечной линии тяги к смерти, утоляющей любой голод. Это не мешало, впрочем, ни Маркузе ни Адорно оставаться марксистами. Они просто не путали механику (как мы устроены?) с назначением человека (для чего мы нужны?).

Небытие как выход

«Дарк сайд» начинается с признания дуализма двух богов, из которых молодой человек выбирает темного, оппозиционного, запрещенного и «неофициального». Отсюда почти логично следует культ небытия и постоянное подчеркивание его преимуществ над бытием. «Почти», потому что в культуре вообще нет ничего строго логичного.

Их черный цвет это ведь не просто темнота опасной ночи, из которой на тебя может выпрыгнуть хищный охотник, видящий в тебе жертву. Их «дарк» это некое упрощенное представление о мире, в котором ещё ничего не существовало, а значит, и не могло зависеть и тем более страдать. Эта темнота не просто скрытость и опасность, но отсутствие чего бы то ни было. Мир не достоин существования, ибо весь состоит из насилия и лжи. Небытие всегда больше, а значит «круче» любого бытия.

Принципиальные возражения людей «дарк сайда» против любой позитивной программы: можно устранить эксплуатацию, но нельзя устранить смертность, можно всех накормить, но чем заполнить бездну неразделенной любви, можно справиться с насилием, но как быть с генетическими болезнями и катастрофами? Наши желания всегда будут больше наших возможностей и в этом и состоит наша «проклятость». Человек проклят как существо, а не только как «политическое существо». Отчасти они правы – невозможно в обозримом будущем устранить смерть, старение, потерю близких и многие болезни, вызывающие страдание. Признаем, что пока это условие любой жизни и данность любого сознания. В конце концов, есть два вида отчуждения – природное, данное изначально, и социальное, возникшее временно и искусственно, вместе с властью. Станет ли человек однажды бессмертным и вечно молодым? Скорее всего да, но точно не раньше, чем будут «сняты» государственная власть и капиталистические отношения. Устранение причин социального отчуждения вплотную приближает людей к решению проблем отчуждения природного. Серьезная война со смертью начнется не раньше, чем будет выиграна классовая война с капиталом. Нет неразрешимых вопросов и не решаемых проблем, но есть временно отложенные по вполне рациональной причине. И это наш важный и самый первый ответ людям «темной стороны».

Для популярности такого восприятия мира немало сделал Дэвид Линч (начиная с его дебютного «Головы-ластика»), когда-то обеспечивший («Шоссе в никуда») «Рамштайн» мировую аудиторию. Впрочем, Линчу всегда была свойственна и некоторая ирония в отношении собственных приемов нагнетания темной тревоги. Достаточно вспомнить сцену из «Малхолланд драйв», где героини движутся к страшной двери, за которой, кажется зрителю, находится как минимум вход в ад, но дверь оказывается не той, за ней живет не интересная и совсем не страшная соседка и тогда под ту же музыку и с теми же эмоциями (ужас на грани обморока) героини движутся уже к соседней двери. Этот «сатанинский стёб» и нарочитое обнажение приема вызывают у зрителя уже улыбку и некоторое отрезвление: меня дурачат и дурачат примитивно.

Главный вопрос

Итак, мир для них сделан из стопроцентного и ничем не разбавленного зла. Природные законы «гравитационной тюрьмы» и государственные законы «дисциплинарного концлагеря» одинаково оскорбительны и враждебны духу. Тут пора задать наш главный вопрос: с чем вы сравниваете? Откуда в вас родилось представление об альтернативе, по сравнению с которой окружающая данность оценивается как нечто недостойное и неправильное? Или совсем просто: как мы узнали о «свете» и «духе», если вокруг нет ничего, кроме «тьмы» и её «власти»? Обычный ответ декадента: альтернатива возможна только в мире «духовном», ну, ещё в словах, звуках и метафорах «темной» культуры. И вот за это стоит зацепиться. Любые метафоры и слова хотя бы отчасти реализуемы в действительности. В какой форме реализуемы, при каких условиях и какими методами – это уже технический, а не принципиальный вопрос. Всё, что может быть названо, каким бы «духовным» оно нам не казалось, может и (до некоторой степени) реально существовать.

Не хочется обсуждать искренность людей «темной стороны», замерять степень их манерности и позерства. Для нас важнее сам пафос современных декадентов — отрицание «действительности вообще» как зла, наказания и проклятия. Они влюблены в это чувство неизлечимой отравленности мира. Но если кто-то наказан и проклят, значит, он, по крайней мере существует, тоже присутствует здесь, как более или менее воплощенная, пусть и «страдающая», альтернатива. А коли так, значит, проблема отчуждения поддается как частичному (сейчас), так и полному (в перспективе) решению. Частичное решение это коллективная работа по изменению действительности, полное решение – устранение причин наказания и проклятия и создание условий для развития новой цивилизации, в которой, кстати, для «дарк сайда» не останется мотивов, ибо не будет отчуждения, и люди смогут менять реальность в любую нужную им сторону. Если посмотреть с этой стороны, тогда «дарк сайд» сегодня это художественный протест и его адепты – наши потенциальные союзники.

Главное различие

Они правы во всем, кроме самого главного. Освобождение состоит вовсе не в том, чтобы «не быть». Точнее так: нам, левым, известна более сложная форма «небытия». Вот она: освобождение в том, чтобы «быть для других». Именно общество людей, добровольно существующих «для других», друг для друга, запланировано у нас вместо апокалипсиса. Парадокс здесь простой: только отказавшись от «себя», как от пассивного потребителя зрелищ и капризного клиента служб, избавившись от буржуазного, поощряемого рынком (трусливого: «а вдруг другому всего достанется больше, чем мне?») эгоизма, мы становимся свободными и счастливыми участниками бытия, которым вряд ли понадобится темный декор и сатанинская поза для продуктивных отношений с миром.

Даже у гностиков, верящих, что «слепой демиург» по недоразумению создал этот мир, человек всё равно оказывался выше невеселого абсурда реальности и её творца, и вел с властью демиурга непримиримую войну. Но левые могут предложить кое что поинтереснее. Вместо романтической роли богоборца они всегда предлагали человеку роль бога, то есть хозяина в этом мире, а не капризного гостя.

Для последовательного декадента и настоящего «чернушника» отчуждение есть условие всякого существования, оно укоренено в бытии и метафизически вечно. С осознания этой неприятности и начинается для «дарк сайда» свободный человек. Такой человек упивается экзистенциальным ужасом собственной «заброшенности», космической тоски по несуществующему и невозможному в «гравитационной тюрьме» и «концентрационной вселенной» (как называл реальность мастер нацистского фэнтези Мигель Серрано). Для законченного декадента любая позитивная программа изменения себя и бытия есть душеспасительная ложь и повязка на глазах для слабых духом. «Наша бездонная депрессия благороднее вашего мелкого социального недовольства и политических надежд» — как бы говорит он – «именно она и делает нас аристократами духа и смелыми рыцарями абсолютной, пускай и разрушительной, свободы». Для такого последовательного декадента левый радикал это просто не достаточно смелый человек, ослепленный трусливым оптимизмом и ложными надеждами. Для левого же радикала декадент это человек с обостренным чувством господствующего отчуждения, но без понимания его причин и способов устранения.

Но тогда всё просто. Если декадент не готов с нами работать над устранением экономических причин и социальных следствий отчуждения, значит, он стремится к отказу от жизни и существования, как таковых. «Родился/ Попробовал жить/Чувствую –/ Не моё!», как написала недавно одна знакомая поэтесса. Если перед нами добровольный самоубийца («непрерывный суицид – для меня!») и саморазрушитель, вопрос только в формах и сроках его самоуничтожения и побега из этой реальности, не достойной чернокрылого гения.

Во всех остальных случаях «дарк сайда», которых большинство, можно констатировать не столь однозначную ситуацию: люди не нашли альтернативы, но у них нет полной уверенности, что альтернатива в принципе отсутствует. У них в глазах осталось любопытство: в этом обществе есть только темные проницательные «чернушники» и зомбированные обыватели? Или всё же здесь есть кто-то ещё?

Что их смущает? Очень часто тоже самое, что и нас. Фашизм власти и прессы, тоталитарность масс культуры, меркантилизм и приземленность людей, репрессивность образования, садизм взрослых и старших, патологическая ложь политиков и бесящий идиотизм управляемых «звездами» толп. Всё это можно до некоторой степени изменить, и степень эта зависит только от нашего желания, готовности, креативности и активизма. От способности к коллективным действиям.

Эксперты Госдумы уже называют темные субкультуры «опасными для общества» т.е. опасными для себя. Иногда даже полная чушь, понятая правильно, превращается в полезную истину. Задумаемся и мы: можно ли поставить весь этот модный декаданс на службу революции? Да, если продемонстрировать декадентам вероятное решение корневой проблемы, озвучить реалистичный сценарий устранения отчуждения, которое они считают главным и неустранимым свойством самой реальности. Левые примут любую атрибутику, как очень эффектно сто лет назад использовали пентаграмму, если «тёмные» примут всего лишь одну, но главную установку:

Отчуждение имеет экономические причины и социальные следствия. Оно существует в истории, имеет начало, а значит, имеет и конец. Конкретная дата зависит от нас. Не надо путать отказ от буржуазного эгоизма (рыночного индивидуализма) с самоубийством. Сколь угодно «демонические» образы есть отнюдь не окошко в тайну бытия, но вторичные и декоративные следствия не устраивающих нас отношений собственности и власти. Мне известен по крайней мере один «популярный» пример подобного идеологического дрейфа. Это Егор Летов, в 90-ых годах перешедший от «непрерывного суицида» и мироотрицания к поиску политической альтернативы вместе с коммунистами разных оттенков.

Впрочем, даже если они этой установки не примут и останутся при своих черных крыльях за спиной, вполне возможен альянс, в котором левые уважительно считают декадентов путающими причину и следствие, а декаденты считают левых не достаточными и частичными радикалами, и обе стороны при этом вполне эффективно действуют вместе. «Рассудит история» только и можно сказать в этом случае.

У этих недовольных лиц, мажущих себя сажей и гордо задирающих нос, может обнаружиться немалый подрывной потенциал. Это газ, к которому нужно найти искру. Они по крайней мере знают, что «в аду бояться нечего!», а это знание не худший старт для будущего революционера.

ТЕНИ НА СТЕНЕ

В Афинах как всегда была забастовка и пятый трамвай не повёз меня к морю. Размышляя, достаточно ли я хочу на пляж, чтобы платить за такси, я свернул в Эксархии в одну галерею, которую мне давно советовали совершенно разные люди, и пару минут ничего не понимал, а потом был по-настоящему «импрессирован».

Вокруг меня на полу галереи цвёл хлам, громоздились огрызки с обломками, гнутые останки вещей сплетались. Просто мусорные кучи, какие здесь на демонстрациях часто поджигают анархисты. Вообще-то я ко всему «авангардистскому» стараюсь относиться заведомо хорошо и считаю, что оно непростительно мало используется в нашем политическом сопротивлении, даже книгу о левом понимании эстетики начинал когда-то писать «Почему я модернист?», не хватило усидчивости закончить. Но тут ни ума ни сердца не хватало, чтобы понять или как-то почувствовать этот мусор. В отчаянии я схватился за мысль, что передо мной ребус, зашифрованное послание или стишок, и достаточно правильно назвать эти бывшие вещи под ногами, чтобы его прочесть, но я не знаю, как всё это по-гречески… Вспомнилось, что по-еврейски такая свалка называется «Голем». Я был беспомощен, пока, встав в отпечатанные на полу следы, не посмотрел на белые стены вокруг себя. Правильно расставленные лампы светили сквозь хлам, образуя на стенах точные тени беседующих в кафе и бегущих мимо с флагами людей, гербы государств и эмблемы корпораций, профили животных и машин, целые улицы. У этих легко узнаваемых теней не было привычного, «правильного» источника, это были мастерски организованные с помощью мусора иллюзии и это открытие окатывало мозг восторгом. Нобл и Вебстер, кажется, начали первыми такое делать, но кто что начал первым, пусть разбираются патентные бюро, а для всех остальных важно, что и где было сделано, а что не было.

На следующий день я пошел на коммунистический митинг. Слышно его было с окраин. На столбах полоскались плакаты с хмурым «Поднимающим знамя» и листовки с квадратными красными кулаками. Рабочие из советских иллюстраций красовались на обложках партийных журналов. Оглушали песни сталинских времён с греческим текстом: «Катюша», кажется, и «Вихри враждебные». Как я ни пытался воспитывать себя, припоминая подходящие цитаты из Лифшица, такое «оформление протеста» не вызывало никаких эмоций, кроме скуки, единственным и слабым оправданием которой было: «ну зато люди борются». Да и цитата из Лифшица выскакивала всё время в голове не подходящая: «НКВД ошибок делать не может!». Он доказывал этот тезис с помощью Гегеля. Философ любил и ставил всем «формалистам» в пример прозу Михаила Булгакова, что, по-моему, никого не красит. Позже ценил (советского ещё) Солженицына, а в живописи выделял художника Нестерова. Лифшиц верил в чекиста, как в гегельянского «субъекта», максимально воплотившего абсолют, и с удовольствием кланялся «великим консерваторам» (типа Достоевского), находя их реакционным утопиям самые парадоксальные оправдания. Недавно переиздали целых три его книги, вокруг которых состоялось немало интеллектуальных посиделок и возникла даже некая локальная «мода на Лифшица» в гуманитарных кругах.

Наиболее сложным и парадоксальным случаем поклонения Лифшицу из мне известных, является Дима Гутов, один из самых интересных современных художников. Будучи в своей стратегии стопроцентным авангардистом (кто не верит, пусть заглянет к Гутову на сайт), он постоянно подчеркивает свой пиетет к советскому теоретику. Проводит собрания, на которых московские художники и критики хором поют наиболее известные статьи Лифшица. Гутов даже создал «Институт Лифшица», впрочем, довольно виртуальный. В частной беседе Дима любит говорить, что этого философа нужно «читать и понимать наоборот», и что Лифшиц совершил ту классическую «ошибку великих людей» (отождествление своих идей с конкретной формой окружающего государства), о которой сам столько рассуждал в своих статьях. Вообще, Гутов с Лифшицем поступил, как когда-то Марсель Дюшан с писсуаром. В своё время Дюшан попытался найти предмет, максимально противоположный салонному искусству (стандартный писсуар в мужском туалете) и выставил его, превратив в «фетиш авангарда». Получилось это не сразу, сначала писсуар вызвал скандал, потом был отвергнут публикой и забыт на многие годы, как неудавшийся кунштюк, и только в пятидесятых (времена поп-арта) он действительно стал непререкаемой иконой. Дима, хорошо знающий эту историю, взял нечто максимально далекое, и даже самое враждебное, противоположное своему художественному стилю и своей среде, главного советского бичевателя «модернистов» Лифщица, и провокационно водрузив на свой алтарь эту подзабытую икону, по-авангардистки объявил его идеи своей путеводной звездой. Оружие авангардиста это апроприация, захват и присвоение территории противника. Всё может быть нашим, при условии если мы хотим и умеем актуально истолковать и использовать, сделать полезным выбранный материал. Всё, что угодно может работать на мобилизацию альтернатив буржуазному сознанию, а что именно сейчас на это работает, зависит от художественной воли и творческих способностей конкретного художника-авангардиста.

Лифшиц ошибался в чем?

Во-первых, слишком большие слова. Нет никакого «модернизма вообще», о котором так легко рассуждал философ. Так могло казаться только из советского идеологического отдела. Можно признать некое мировоззренческое единство за Кунсом, Хёрстом и Дубоссарским/Виноградовым, но никак нельзя отнести сюда же и Ханса Хааке, Иммендорфа, Бойса с Герхардом Рихтером, да того же Осмоловского. Получается как-то слишком расплывчато и «общё». Кроме прочего, этого нельзя сделать и потому, что их стратегии и биографии носят противоположный социальный смысл и резонанс. «Вообще модернизм» существовал только в головах советских обывателей, так же как «вообще заграница» и потом «вообще демократия».

У левых есть два базовых подхода к современному искусству:

Назовем условно первый подход «оптикой Лифшица», для которого весь «модернизм» и вообще «контемпорари арт» есть выраженное отвращения буржуа к самому себе, отказ от сознательности в пользу эксцесса и экстаза, вторичное т.е. добровольное варварство интеллектуалов, проявление иррациональности и трагической античеловечности буржуазного мира, игнорирование типического и общего в пользу случайного и специфического. И нет главного – позитивного узнаваемого героя и понятной модели спасения, как это было в более «классических» формах искусства, начиная с античности и заканчивая буржуазным романом. Левые такого толка обычно выбирают свою форму «коммунистического классицизма».

Назовем второй подход «оптикой Адорно», для которого – «авангард» и «модернизм» есть набор осуждающих нас сигналов из другого мира утопии, полусознательно живущей внутри нас, как вечно откладываемая возможность иного. Трагическая констатация разницы между нашими возможностями и нашей реальностью. Голос невыносимого антагонизма и партизанская вылазка того, что пытается появиться в смертельной борьбе с тем, что уже есть. Обещание иных отношений и иного сознания и необходимость самоупразднения прежнего человека. Сама «непонятность» авангарда есть отрицание господствующего типа сознания и породивших такое сознание отношений. Наконец, «авангард» это искусство, которое не прячет, но показывает собственные противоречия. Саморазоблачение искусства как особой идеологической миссии в классовом спектакле.

Разумеются и взаимные претензии:

Сторонники советского реализма уличают «авангард» как салонно-галерейную заумь и антинародный радикализм для узкого круга искушенных. В ответ «авангардисты» упрекают «соцреалистов» в вульгарной упрощенности и потакании самому обывательскому массовому и консервативному вкусу т.е. в «замирении» с реакционной толпой.

В своей культурной политике левые должны бы использовать оба этих, давно конкурирующих, подхода, однако, поговорить хочется о том, почему у нас так часто и столь многими принимается первая точка зрения, и так редко и столь немногими вторая? Откуда в нас столько ждановщины? Нет ли тут зараженности консерватизмом, свойственной для нашего общества в целом? Или просто большинство наших левых до сих пор строго следуют решению Коминтерна о том, что советский реализм является самым передовым и даже единственным стилем для коммунистов всего мира?

Что мне запомнилось на венецианском биеннале – 09 ?

В итальянском павильоне сеньор Пистолетто выставил целый зал битых, но не разбитых вдребезги, зеркал. Неплохая метафора наших, «деформированных» системой, личностей, искажающих, но не перестающих отражать действительность. Причем важно искать не некое «правильное» (с чьей точки зрения? с божественной?) отражение, но верно воспринять сам узор искажения, характер деформации, чтобы почувствовать, а если повезет, и понять природу этой силы, травмирующей зеркало. У французов попадаешь в крестообразный лабиринт из тюремных решеток (построен Клодом Левеком), в любом тупике которого реют черные анархистские флаги, до них сквозь решетку не дотянуться…. У испанцев латексный занавес, на нём полтора века оседала пыль здешней площади Сан Марко. Остроумный выпад против фетишизма «мест силы», на котором держится туристическое, то есть пассивное и потребительское, отношение к пространству и истории. А в нордическом павильоне меланхолично плавал в бассейне труп, лицом вниз, будто пытался ценой своей жизни разглядеть нечто бесценное на дне.

У русских запомнилась только футбольная комната Алексея Калиммы. Матч как групповой портрет российского общества. В темноте растет электоральный рокот футбольной толпы, голос стадиона. Прописаны типажи: проигрывающие и выигрывающие болельщики разной степени агрессивности, которых мнут менты, вип-зоны, рекламные надписи. Оглушающий звук матча вдруг выключается, включается свет и ты оказываешься в абсолютно белой ослепляющей зале. Потерявшие силу картинки этой «бородинской панорамы» больше не различимы на стенах. Как и с мусорными тенями, тебе напоминают здесь, что искусство — только иллюзия реальности, правильно «разоблаченная» авангардным художником. Жаль, повторюсь, что мы так мало используем все эти битые зеркала и светящиеся матчи на баннеры, флаеры, плакаты, газеты, футболки, вовлекающее видео или как там ещё сегодня выглядит наглядная агитация?

Всё это не так уж сложно, если выключить воспитанные с детства ожидания, согласно которым искусство должно охраняться полицией в музее, профессионально исполненное, «узнаваемое», желательно, чтобы в раме и с сюжетом, и чтобы на его производство было затрачено столько времени, сил и специальных навыков, чтобы нам не показалось, что мы переплатили за билет. Я замечал, что если оно бесплатно, где-нибудь на площади Пале Рояль, не в столь сакральной среде, как музей, то «бессмысленность» и «мошенничество» современного искусства воспринимается публикой легче, скорее с юмором, чем с раздражением. Но всё равно обидно за других людей, потративших когда-то и где-то деньги и время на «обман», а главное, не понятно, почему в «храме красоты» выставлены сегодня именно эти шарлатаны, а не другие?

Между тем, «контемпорари арт» не дает нам забыть, что музеи это всего лишь способ воспроизводства идеологической гегемонии одного класса над другими, причем, способ специфичный именно для капитализма, что «авторство» и, соответственно, «подлинность» шедевров чисто буржуазное понятие и его подтверждение аналогично проверке подлинности денежной купюры, что цены на всё, что названо «искусством», спекулятивны и условны и потому меняются с биржевой непредсказуемостью, то есть прежде всего искусство является товаром, а потом уже неким предположительно важным сообщением. Вы хотите старины, проверенной временем? Извольте получить пыль веков в самом буквальном смысле, на липком резиновом занавесе. Ищите в искусстве отдыха от праведных и не очень трудов? Пожалуйста, но в бассейне плавает труп неизвестного. Ждёте «верного» отражения действительности? Нате и это, но все зеркала разбиты неназванной силой, как и само ваше сознание. В этом персональном узоре «битости» и состоит пресловутое «личное видение» мира, отличающее нас друг от друга. Хотите свободы? Но не забывайте, что вы всегда в клетке и можете только любоваться сквозь решетку экранным изображением революционного флага прошлого. Хотите «среза общества»? Перед вами светится и шумит футбольный стадион с нетрезвыми болельщиками и брутальными ментами. Вы стоите на месте матча, в центре и на сцене этого «общества», они шумят, смотрят на вас и ждут действий, которые бы их развлекли, пока не включится свет и все они не исчезнут, чтобы вы остались в белой пустоте голых стен.

Воспитывать себя по Лифшицу не получается и пресловутый «отказ от сознательности» тут абсолютно не при чем, я вижу в вышеназванных работах сколько угодно прогрессивного смысла и приглашения к вмешательству в неправильную жизнь.

Если меня спрашивают о революционном образе, я вспоминаю крамольную мураль Ораско – Христос, покинувший свой крест и разбивающий его. Характер наших отношений при капитализме иррационален и потому ничто не отражает их так точно, как годаровский или бунюэлевский фильм. Только душеспасительные иллюзии делают капитализм «выносимым» для нас и потому у Магритта (члена бельгийской компартии, кстати, с момента её основания) луна загораживает ствол в лесу с невозможно расположенными деревьями. Любая воспринимаемая нами вещь сразу же взвешивается абстрактно, как товар, и потому абстрактная живопись Родко и Баскиа при капитализме и есть самая реалистичная. С другой стороны, главный немецкий абстракционист Герхард Рихтер считал «идеологизированное поведение» городских партизан из «Роте Армие Фракцион» столь же абстрактным, поднятым над мотивами «обычной» (т.е. лояльной) жизни, как и свою беспредметную живопись, для которой он придумал самокритичное название «капиталистический реализм». Рихтер посвятил теме «РАФ» цикл своих знаменитых работ. Искусство демонстрирует, обнаруживает отчуждение и хватит с него этой вполне революционной роли. Более позитивные и проектные стороны антикапитализма начинаются уже за пределами любого искусства, в области непосредственной политики. Требование же от искусства «позитивной программы», «оптимистических образов» и прочего «прямого служения» в социальном смысле это, кстати, типично фашистское, реакционное требование.

Нужно увидеть политическое содержание в самой художественной форме, это и есть главная отмычка к пониманию «непонятного» авангарда. Братья Чэпмен «вмешиваясь в прошлое», добавляют мило-страшных клоунов на антикварные гравюры, перерисовывают на викторианских портретах лица, показывая, как они состарились, а потом разложились. Отличная метафора «перезревания» прежней буржуазной культурной традиции и «некропроцессов» т.е. трупного разложения в ней. Они же вытачивают из дерева полинезийских идолов с пакетами из «Макдональдса» в руках и даже распинают Мак-клоуна на кресте. По-моему, выглядит остроумнее любых антиглобалистских памфлетов и отлично подходит для оформления левых медиа. Эти «дикарские идолы» концентрировано содержат в себе весь пафос разоблачительных книг Наоми Кляйн.

Вернемся к Лифщицу. Рифмуясь с ним, похоже, входит в большую моду Дейнека, один из отцов «соцреализма» в живописи. Ему 110 лет, две больших столичных выставки, одна из которых едет потом в лондонскую «Тэйт Модерн». Дейнека прошел путь от довольно авангардных форм наглядной агитации к стопроцентному советскому реализму. За «фигуративность» и демонстративный разрыв с авангардом Дейнеке прощают даже «Безбожник у станка», где он годами изображал попов и верующих бабушек такими исчадиями того самого ада, в который они зря верят, что невольно вспоминаешь нечистых духов с церковных фресок. Вслед за «советским авангардом» растет внутренний и внешний спрос на «советский реализм», причем, реализм этот больше не воспринимается, как интересный туристам кич, через запятую с матрешками, но понимается вполне серьезно, без улыбочек, как полноценный стиль со своей интригующей философией. Соцреализм наконец-то готовы признать частью нашей культуры, без которой мы никогда не сможем объяснить самих себя, а не страшноватым отклонением с «магистрального пути», которым шло более «нормальное» человечество.

Да, возможно, Лифшиц прав, и в социалистическом, почти уже бесклассовом обществе, где отмирает за ненадобностью государство, нет для «авангардизма» оснований. Он критиковал Родченко и группу «Октябрь», помнится, именно с этих позиций: больше нет исторического спроса на ваш «формализм», не надо всех этих потрясающих ракурсов и коллажей, больше нет драмы, сделавшей вас революционными художниками, больше нет проблемы, двигавшей вашим талантом. Давайте нам простой портрет нового счастливого труженика, идущего на смену всем прежним «изломанным» и доживающим типажам. Никто больше не бьет зеркал и отражение мира впервые в истории становится в нас адекватным. Предположим на секунду, что Лифшиц прав и такой социализм, отменивший проклятые противоречия прежних эпох, и вправду существовал или «на глазах возникал» в 30-ых, за его московским окном. Если бы сталинский социализм соответствовал собственным декларациям, то на месте «авангарда 20-ых» действительно возникло бы в искусстве нечто принципиально новое, небывалое, доказывающее реальность социалистической победы, но в действительности на этом месте мало что возникло, кроме примитивных пропагандистских клише, инквизиторской цензуры и грубого копирования полупонятой дореволюционной «классики». Для меня пошловатая убогость, тошнотворная калорийность и эстетическая нищета соцреализма, его возврат к простейшим формам буржуазной «красивости», «похожести» и даже к помпезной имперской «роскоши и величию» — одно из главных доказательств того, что желаемое было выдано за действительное и того социализма, с трибуны которого Лифшиц кошмарил «модернистов», никогда не существовало. В этом главная ложь сталинской и вообще советской культурной политики. Советская официальная культура и все её медиа были тотальной инсталляцией, изображавшей так и не построенный новый общественный строй и его новых граждан. Никаких «авангардизмов» в этом спектакле быть не могло, потому что они отражали изжитые буржуазные противоречия. Само появление «неофициального искусства» в СССР ставило под сомнение реальность советской идентичности и правдивость пропаганды, оно обнажало наличие «прежних», маскируемых противоречий в обществе и в душе. Если бы пропаганда оказалась правдой, советская культура, воплощавшая для Лифшица весь эстетический опыт человечества, была бы чем-то принципиально новым и поразительным, а не всего лишь набором весьма примитивных и вполне «буржуазных» приемов и требований, заимствованных из девятнадцатого века. Вспомним любимую мантру соцрелистов: «учиться у классиков». Ничего сопоставимого с «авангардом 20-ых», а тем более «превышающего» его, за полвека на официальной советской территории так и не возникло. Вальтер Беньямин, приехав в большевистскую Москву в конце 20-ых, изо всех сил пытался усмотреть первые ростки этой беспрецедентной коммунистической, идущей на смену авангарду, суперкультуры, но ничего такого не обнаружил нигде к своему отчаянному разочарованию. Единственной достойной фигурой, в которой Лифшиц усмотрел в 30-ых начало новой поставангардной советской культуры, был Андрей Платонов, но и он, опровергая Лифшица, оказался именно «последним авангардистом», совершенно не пришедшимся к сталинскому двору.

Предположим, что Лифшиц прав не исторически, но хотя бы теоретически, на уровне модели, а не воплощения. Но и тогда в обозримом будущем именно «авангардное» искусство будет состоять на службе революции, отрицать спектакль, противостоять «культуриндустрии» (термин Адорно), давать шанс изобретению новой революционной чувственности. Так будет хотя бы потому, что мы находимся в окружении тех самых, неизжитых противоречий, порождающих энергию и пафос авангарда, а не в некоем новом обществе новых людей. И ещё потому, что художественный авангард это наглядная диалектика — распиливание тех образов/понятий, которые до этого ошибочно казались нам неделимыми и наоборот, соединение в единое целое половинок образов/понятий, казавшихся не имеющими друг к другу отношения. А главная операция реакционного мышления это «восстановление образа» в его ожидаемой цельности, как в захаровском фильме про барона Мюнхгаузена, где губернатор приказывает «не побояться и срастить обратно» слишком авангардистский памятник. «Авангард» это преодоление автоматизма нашего восприятия и радикальное нарушение наших ожиданий от «искусства». Такое преодоление и нарушение включает воображение и подключает нас к утопическому. Воображение это ресурс всех альтернатив господствующим отношениям, а утопическое – магнит всех восстаний.

Короче, когда заходит речь о современном искусстве, я пока предпочитаю Адорно, хоть это и не так стильно, как Лифшиц, и гораздо более для «нового левого» предсказуемо. А как оно там окажется после революции, загадывать, думаю, уже не наша работа. Или выясним, каким именно окажется искусство в посткапиталистическом мире, опытным путём?

КОНСЕРВАТИВНАЯ КИНОРОМАНТИКА

Одному из моих любимых режиссеров исполнилось бог знает сколько лет. Прижизненные поздравления классику — повод спросить себя, что именно мне нравится и чего не хватает в его кино?

Призрак аристократа

В «Охоте на бабочек» по комнатам старинного французского шато бродят призраки прошлых хозяев, но их вместе с усадьбой уже покупают японские предприниматели. Красивая негритянка бездарно водит туристов от картины к картине, распугивая благородных привидений. Когда-то аристократия и все, кто себя с ней ассоциировал, презирали буржуазию за рационализм и вырубание поэтичных вишневых садов под выгодные дачи. Сегодня такая позиция вновь кажется многим единственной альтернативой повсеместно победившей буржуазности. Это большой соблазн для всех, кто испытывает отвращение к суетливому рыночному миру и не уважает «современность» за приравнивание человеческих ценностей к ценам, времени – к деньгам, а вещей с их невыразимой аурой – к товарам массового либо элитарного потребления. Это самое популярное умозаключение, которое делают, почувствовав бессмысленность, грубость и антидуховность самого направления неуклонных перемен. Если настоящее не устраивает, значит, нужно поклоняться прошлому, искать альтернативу «тому, что есть» в умозрительной реконструкции «того, что было», ведь должен же где-то когда-то существовать тот «вишневый сад», из которого мы, пусть и мысленно, глядим на воцарившееся «массовое хамство»? Тогда получается, что подлинное благородство, мудрость и наслаждение проживаемой жизнью были привилегией вымершей аристократии и в «массовом обществе» без прежних сословных границ они возможны только как ностальгия консервативных романтиков-эстетов по безвозвратно минувшим летам и былому качеству личностей. В лучшем случае, мы можем имитировать поведение прежних многомерных людей в силу своих скромных возможностей. Всё это так, пока кто-то из нас не осознал вдруг, что наша внутренняя утопическая альтернатива окружающему может происходить не из прошлого, а из будущего, которое мы все создаем, а значит, и заранее осознаем его в себе хотя бы отчасти. И тогда придется признать, что призрак потерянного аристократизма – всего лишь случайная метафора и не обязательный материал для описания лучших («не товарных») отношений между людьми.

В «Фаворитах луны» бьются одна за другой севрские тарелки и уменьшается, меняя хозяев, изящный портрет обнаженной незнакомки из прошлого. Мне не хватает в истории этих предметов мастера, который повторит уникальный орнамент на новых тарелках, или хотя бы на своём сайте, художника, который, увидев оставшийся кусочек портрета, создаст свою версию, интереснее прежней. Зато там есть другой мастер, который делает бомбы для всех, кто за это платит, от исламских террористов до трогательных стариков, до сих пор воюющих с каменным жандармом на бульваре. За размытым «массовым веком, лишенным чести», обнаруживается невидимая рука капитализма, который делает людей именно такими.

Влечение к старому доброму призраку по-человечески понятно, особенно, если учесть, что Иоселиани – сын репрессированного в тридцатых царского офицера. Но утопия прошлого исторически наивна. Стандартам благородства соответствовали лишь отдельные уникальные единицы, остальные «светские люди» просто имитировали их, пока дело не доходило до чрезвычайных обстоятельств. Не нужно также забывать, чего стоили такие отдельные типажи обществу в целом. Возможность редкого явления аристократов духа и существования некоторого числа просто стильных, приятных и воспитанных господ обеспечивалась миллионами «холопских» жизней не грамотных мужиков, сапожников, извозчиков, «кувшинных рыл» и прочей «черни», прозябавшей в полуживотном состоянии без надежд на перемену такой судьбы. Если учесть этот социологический факт, то мир как раз таки стал за последний век гораздо изящнее и культурнее, а не наоборот. Как и всякий, учивший историю, человек, режиссёр понимает это. Но другой утопии у него нет, расположить её в будущем, значит снимать фантастику, а это другой жанр, причем фантастику коммунистическую, а этого сейчас вообще никто не делает (Бондарчук и Герман как раз убирают из Стругацких все надежды на коммунизм, как «устаревшие»). Остается под антикварный патефонный звук кроить из прошлого притчи и искать в нём уникальные случаи, убеждающие зрителя в том, что достойное имя есть только у обладателей долгой уважаемой родословной.

Призрак аристократизма постепенно наскучил и самому мэтру. В «Утро понедельника» инженер завода вдруг бросает работу и семью для поездки в Венецию, чтобы встретить там старого друга отца, «аристократа», каждый день которого – имитация «для гостей» жизни ушедшей эпохи. Его играет сам Иоселиани.

Бессмертный Адам за пределами цивилизации

Другая важная для консервативной романтики тема – благородный дикарь и сельская идиллия единения с природой. «И стал свет» — картина о райской (мелодраматические мелочи не в счёт), мудрой и красивой жизни африканских аборигенов, к которым приезжают городские «хамы» на тракторах, угощают наивных детей конфетами, а потом вырубают их лес. Бросив деревню, жители уходят, чтобы слиться с толпой города и в последней сцене продают на шумной улице деревянных идолов своего божка, который послушно, по первому их искреннему требованию посылал им дождь, солнце или воду в колодце. Они больше не приносят подношений божеству, потому что торгуют друг с другом. Это ключевой момент всей притчи – райский мир ничем не торгующих честных людей, легко обходящихся без антибиотиков, письменности и техники, возможен только при условии исполнительного божества, которое всегда готово решить их общие проблемы. Стоит предположить, что такого божества нет или оно временно оглохло, а так же вспомнить реальную продолжительность жизни и проблемы автохтонов, и вся завораживающая идиллия рушится. Мне не хватает в этом фильме кого-то из «пришлых», кто помог бы им остановить вырубку леса и переселение, добавив в жизнь племени опыт борьбы за идентичность. Кто-то живой, кто оказался бы для их деревни полезнее, чем их изящный деревянный божок. Ислам, христианство, авторитарный коммунизм выступают в фильме, как «социализаторы», опасные для райской естественной непосредственности – получив от них одежду и документы, дикарь начинает терять свою самость, делавшую его счастливой частью природы. Однако сгоняет с земли дикаря вовсе не «культурная колонизация», а вырубка леса в коммерческих целях корпораций.

Границы искусства

Мне многого не хватает в этих фильмах, но я чувствую, что такие «добавления» разрушили бы всю целостность и медитативное обаяние, внеся в сценарий невыносимую воспитательную ложь, вроде советских требований к искусству. Мои политические ожидания не удовлетворены, тогда как эстетическое чувство удовлетворено полностью. Почему это происходит? Режиссер интуитивно прав – сегодня мало у кого есть причины помогать аборигенам, спасать леса, копировать слишком сложные орнаменты и создавать живописные шедевры в вышедшей из моды манере. Развитие капитализма без этого обходится, в рыночном обществе время тратится иначе, а значит, исключительные действия отдельных подвижников только подтверждают общее правило — благородные тарелки бьются безвозвратно, пока существует нынешняя система отношений. Если прибыль легко извлекается из грубого и массового, всё остальное тает. Как правило, искусство, даже самое высокое, не может предположить никакой, даже надуманной, альтернативы такому развитию. Оно всего лишь показывает неприятность наступившего и ностальгирует по выдуманному прошлому. Художник, который опровергнет сказанное своим творчеством, окажется настоящим гением и революционером, какими пытались быть Брехт, Эйзенштейн или Годар. А пока для изобретения такой альтернативы есть социальная теория, а для её реализации – политические усилия по самоорганизации людей.

Культ субъективности

Можно ли найти сквозные социальные темы, или хотя бы наблюдения, прыгающие из фильма в фильм? Иоселиани всегда был более критичен к молодым женщинам, чем к мечтательным и выпивающим мужчинам. Привлекательные дамы как-то охотнее и лучше у него приспосабливаются к подлой и безвкусной современности и устраивают вокруг себя спектакль потребления. Жены всегда истерично требуют чего-то и уходят к победителям гонки, чтобы в очередной раз требовать и уйти. Дикарки первыми запрыгивают на вражеский трактор.

Вторая тема – плавильный котёл глобализма переваривает все уникальные традиционные отличия людей, окуная их в дурное единство с помощью переселения и повсеместных массовых медиа. Наивные рисунки на стене кафе новые хозяева закрашивают белым, а старый ресторанчик превращается в «Интернет-салон».

Не бог весть какие и, мягко скажем, весьма популярные идеи в духе все той же консервативной логики, если бы кино не было так талантливо и медитативно снято. Секрет этого очарования в другой и самой главной идее режиссера, которая нарастает от фильма к фильму. Он рассказывает о возможном побеге из мира, где тебе отвели роль примитивного инструмента системы, о побеге из общества в дендистскую игру с самим собой и парой друзей. Любое искусство несет в себе специфический рецепт бессмертия (т.е. контакта Частного со Всеобщим), иначе оно просто никому не интересно. По Иоселиани, ты осознаешь себя в вечности, когда перестаешь быть предсказуемым и управляемым, перестаешь заботиться о правильной расшифровке посылаемых тебе обществом сигналов, за которыми не скрывается, как вдруг выяснилось, ничего для тебя важного. Сартр говорил, что быть субъективным значит иметь будущее. Быть субъективным значит уметь отнимать у вещей их обыкновенность. «Обыкновенность» это место, отведенное вещам системой. Но если бы субъективность оказалась лишь чистым «отниманием», она не была бы понятна никому вокруг и не доставляла бы удовольствия другим. Привлекательность чужой субъективности заключается в том, что вещь не просто теряет отведенное ей системой место, но и претендует на другое место, требующее новой системы, которая нравится нам больше. Субъективность это способность перенести любую вещь из реальности в утопию. Радостный побег в субъективность героев позднего Иоселиани выбрасывает их из «экономического поведения» и даёт им шанс найти нечто, что было бы дороже, чем любой товар. Секрет его кинопоэзии – приостановка господствующих форм обмена в одной отдельно взятой жизни. Такая приостановка и даёт альтернативное видение привычного.

Антисоветчик

Отношение режиссера к «советскому» никогда не менялось. Дипломный ВГИКовский фильм на производственную тему – принципиальный молодой специалист на винзаводе отказывается разливать в бутылки не качественное вино, предлагая пустить его на уксус и портя тем самым плановую экономику. Против него все, от рабочих до начальства, и потому его благородное неповиновение не имеет никаких шансов. «Советское» для Иоселиани – такой же вариант «массового общества» и триумф хищной посредственности, вытесняющей «певчих дроздов», как и «западное», где, пока взрослые обмениваются заранее выученными фразами, их дети смотрят агрессивную тупую попсу по телевизору. Для Иоселиани по обе стороны занавеса происходило примерно одно и тоже – механизация человека и потеря красоты. В этом смысле, его фильмы иллюстрируют теорию, согласно которой в СССР никогда не было «другой системы» и общего у двух заклятых врагов оказалось гораздо больше, чем декларировалось.

Причина влюбленности

С такой моралью его фильмы были бы злыми и нудными, если бы режиссер не был влюблен во всех без исключения своих персонажей, делая их трогательными клоунами, утрированными, и потому грустно-смешными. Если люди просто делаются «хуже» из поколения в поколение, откуда в них столько непосредственности? Я знаю один ответ – они не становятся «хуже» и «пошлее», в них сколько угодно шансов для другой жизни, просто все их желания и опыт искажаются чем-то внешним, кому-то выгодным, заданным извне, превращающим их в предсказуемые машины. Их эмоции через их поведение приобретают товарную форму, необходимую рыночному строю. И всё же каждый из них остается откладываемым шансом для другой жизни, которая у Иоселиани ассоциируется с мудрым стильным … (вставьте любое слово, которого вам не хватает) прошлым. Иоселиани переживает реальность как лирическую притчу, комичную и печальную одновременно. Люди в его фильмах всегда очаровательны, не смотря на то, что некая сила неуклонно превращает многих из них в безвкусных невежд. Его кино учит испытывать завороженность всем, на что смотришь, даже если это тебе решительно не нравится, потому что любая вещь и существо это откладываемая возможность чего-то другого, гораздо более занятного и достойного, они всегда имеют шанс измениться.

Работа в парке

В одном из последних интервью режиссер сетует на то, что в его родной Грузии «временщики» строят дворцы и никто не хочет понимать, что свободное время и счастливые переживания дороже всего на свете.

В его новом фильме смена министров под давлением протестующей толпы не утоляет ничьих надежд, жены по-прежнему уходят к тем, кто богаче, в квартире поселились бездомные нелегалы, и остались только друзья, которые задушевно поют за стаканом хорошего вина, постепенно мигрируя «под мост» т.е. к тем самым нелегалам. Но в фильме есть нечто вроде хэппи енда. Свергнутые министры, брошенные мужья, разжалованные охранники и другие «выпавшие» из бойкой повседневности оказываются в идеальном детском парке и неспешно сажают там деревья, стригут траву, ведя меж собою мудрые мужские разговоры. Такой выход называется модным словом «дауншифтинг». Капитализм был бы вечен, если бы для всех, уставших от него, был приготовлен где-то такой прекрасный парк. И если бы вместо каждого, ушедшего туда работать, оставался бы двойник, который и дальше будет потреблять достаточно, чтоб не обрушить рынок.

Возможно ли нечто подобное, но не в лирической притче о смысле жизни, а в объективной реальности? Да, если в этой реальности не будет ни потребительской истерии, нагнетаемой медиа, ни партийного «руководства жизнью» в советском духе, ни позорной для человека необходимости обеспечивать призрачные шансы на аристократизм единиц за счёт отупляющего экономического принуждения всех остальных. Но что же должно появиться в такой реальности, вместо выше перечисленного? Тут заканчивается разговор о кино и начинается разбитая на пункты политическая рецептура.

БЕЗ КОНСПИРОЛОГИИ

На днях моя семилетняя дочь объясняла мне причины прошлогодней войны с Грузией: «На всей планете потепление, и Америка скоро утонет, а Россия нет, поэтому американцы подговорили грузин напасть на нас, чтобы потом отнять у нас всю землю и самим тут поселиться». Я забеспокоился, не сказался ли мой недавний развод с её мамой на умственном развитии ребенка? Оказалось, всю эту дичь поведал девочке водитель такси, а ребенок, встревоженный войной, в точности запомнил. Пришлось объяснять первокласснице, что такое империализм, кому он выгоден и как менялся. А самому пришлось задуматься о популярности теорий заговора.

Конспирология как фэнтези

Увлекательно читать бесконечные разоблачения тайных обществ, дергающих, оказывается, за нити всех нас. Приятно и жутко блуждать в непредсказуемом лесу геральдических знаков, образующих ребус нашей истории, и разгадывать намёки для избранных посвященных. Конспирология – бесценный материал для понимания множества маний, фобий и навязчивых идей. Она идеально подходит для психоанализа, особенно юнговской школы, занятой коллективным, а не личным, бессознательным, т.е. общими для всех ожиданиями и страхами. Конспирология не просто один из способов объяснения истории, она — влиятельная форма существования мифологии в наши дни.

Нередко она соседствует с магией, обещающей чудесным образом освободить «посвященных» от законов природы и власти людей, вместо того, чтобы изучать эти законы и менять эту власть.

Претендуя на элитарный статус знания для избранных, при текстологическом анализе конспирология оказывается всего лишь литературным жанром, близким к фэнтези. Борьба скрытых от простого смертного групп с апокалипсическими целями идеальна для создания драматического напряжения в сюжете. Павел Крусанов в романе «Бом бом» талантливо рассказал о семье, тайно охраняющей «башню сатаны» т.е. вход в преисподнюю, и когда туда по недосмотру шмыгнет какой-нибудь хорёк, тут тебе и дефолт, а то и чеченская война. Герой Сергея Носова в «Голодном времени» обнаруживает, что за занавесом судьбы таятся собиратели «маргиналий», чужих записок на полях, они же утонченные людоеды, они же … ну не буду открывать всех тайн, а то читать до конца никто не станет. Или недавнее и совсем уж шутливое «тайное знание» из романа «АД» модного писателя Германа Садулаева – Россией управляет заговор гермафродитов. Пока такая, порой весьма остроумная, логика остается в рамках развлекательной литературы и осознается нами, как условный прием и способ иносказательно высказаться, это интересно и весело. Когда она проникает в желтую, читаемую в электричках, прессу, это начинает смущать, потому как нет твердых гарантий, что все читатели статей о заговорах гермафродитов и мировой войне шаманов осознают условность и юмор этой писанины, и начинаешь, вглядываясь в лица пассажиров, подозревать, что они «отчасти верят». А когда в таком роде начинают рассуждать политические аналитики и телевизионные публицисты, объясняя газовый конфликт с Украиной или войну в Афганистане, это уже по-настоящему опасно и реакционно. Не столь уж многим удается осознавать литературную условность конспирологии и наслаждаться ею как вымышленным построением, которое вовсе и не должно объяснять жизнь, но призвано компенсировать нам нехватку полных смысла приключений. И это лишний раз доказывает: не бывает «просто» развлечений, они всегда воспитывают тот или иной способ понимания.

Показателен курьез французского писателя Лео Таксиля, решившего раз и навсегда покончить с конспирологией в умах людей. В течение десяти лет он печатал в католической прессе остросюжетные статьи о войне тайных обществ. Убедил даже Папу Римского, который встречался с Таксилем, чтобы узнать подробности заговора. А потом писатель собрал большую пресс-конференцию, на которой пообещал раскрыть главную тайну этой войны, объяснявшей буквально все заметные события современности. На конференции он весело заявил, что высосал из пальца всю тайную войну и всех присягнувших Бафомету тамплиеров с их мировым господством. Однако это никого не убедило, и даже не разочаровало. С этого дня разоблачители заговоров спорили только о том, какое из тайных обществ и с какими именно целями отдало Таксилю приказ замолчать и отречься от своих смелых откровений. А Михаил Булгаков даже позаимствовал у талантливого коллеги сценарий бала Сатаны.

Объяснения конспиролога сдвигают нас от науки к литературе и мифологии. Поэзия предлагается вместо анализа, миф выдает себя за знание, образ работает вместо факта и вот мы уже требуем от политиков строить государство на основе описаний Толкина или Мигеля Серрано. Мы попали в плен образа там, где от нас требовался практически доказанный опыт. Тут к месту подзатасканная фраза Беньямина: «левые политизируют эстетику, а правые эстетизируют политику». Человек с левой оптикой скорее станет искать в романе фэнтези следы классового сознания и влияние исторических событий, тогда как правый конспиролог наоборот будет объяснять поступки министров и финансистов, исходя из некоего текста, написанного по правилам фэнтези. Он вообще понимает отношения собственности и власти через мифологическую карту космической войны сверхчеловеческих начал. Целое остается для конспиролога иррациональным и он, как параноик, занят максимальной рационализацией отдельных частей, случайных фрагментов этого неуловимого целого.

Вся история России последних веков это противостояние замаскированной британской экспансии…

Евреи поставили задачей уничтожить русскую православную цивилизацию и для этого организовали большевистскую революцию…

Половина так называемых людей это рептилии с враждебной нам планеты, и чтобы уберечься от них, нужно уметь их вычислять по особым признакам…

Ватикан скрывает от нас живых потомков Иисуса Христа…

Конспирология против демократии

Там, где люди заражены конспирологией, любые требования демократии и сама её маломальская возможность исключены и смехотворны, ибо история есть тайная война секретных элит и в этой войне подлинная власть не может быть открыта и прозрачна. Власть срочно решает задачи предотвращения вселенской катастрофы, уготованной темными засекреченными силами, ведущими против этой власти тысячелетнюю войну. Секретность целей и методов власти это для управляемого (понимай: «спасаемого») общества благо и гарантия выживания, а не опасность. Взяв на себя византийскую миссию «катехона», удерживающего, власть ежедневно спасает всех от катастроф. Причины катастроф – враги, на пути которых и стоят героические бойцы невидимого фронта т.е. всё та же «власть посвященных».

Современному школьнику понять таблицу Менделеева гораздо сложнее, чем усвоить любой, самый закрученный, конспирологический сюжет про «светлых» и «темных», сошедшихся на мосту закона в фильме «Ночной Дозор». Имперский принцип непрозрачности власти и смехотворности демократии наглядно показан там в сцене, где «Горсвет» создает свой незримый антикризисный штаб по борьбе с «воронкой» внутри одного остановившегося мгновения в первой попавшейся квартире типизированных лохов-обывателей т.е. не посвященных в конспирологические тайны и оттого ничего не замечающих. Демократия это дурацкая процедура, не применимая к нашей экстремальной жизни, где за всё отвечают и ведут войну тайные элиты, которым не до блеющей толпы непосвященных статистов.

В своих массовых версиях конспирология порождает толпы людей, одержимых нарциссическим бредом собственной посвященности. Такая толпа идеально подходит для манипуляций харизматических вождей. Такие люди не способны к последовательному мышлению и самоорганизации для решения реальных проблем. Конспирология невозможна без ощущения своей исключительности, без претензии на место в невидимой иерархии, раз уж не очень сложилось в видимой. Вопрос, как «посвященность» может быть столь массовой, обычно не смущает борцов с (сионским, масонским, русофобским, исламским и любым другим) заговором. Горький юмор ситуации в том, что «посвященность» в «закрытую» тайну распространяется как психическая эпидемия, тогда как открытый вроде бы доступ к доказательным (т.е. «профанным» для конспиролога) знаниям, оставляет толпу равнодушной и она этими («слишком доступными») знаниями не обладает.

Конспирология как не способность к абстрагированию

В основе конспирологии лежит замена абстрактных сил, движущих историю и требующих от нас анализа и изучения, на мифологические образы, требующие от нас страха, трепета, поклонения и любви. Процессы подменяются антропоморфными персонами, групповые интересы — двусмысленными эмблемами. Сложно бывает представить себе «капитал», «гравитацию», «атом» или «закон передачи наследственности», зато легко вообразить их себе в виде неких существ, чем-то похожих на нас и на наших знакомых. Т.е. условием для разворачивания конспирологического детектива в нашем сознании является снижение мышления с аналитического уровня на ассоциативный. Нагляднее всего это заметно у людей с ограниченными умственными способностями. Если им говорят: «ваш анализ ДНК показал…», они потом пересказывают это так: «Приходил ДНК, наш человек, и он что-то показал нам».

Там, где для объяснения событий требуется наука и знание, конспирология предлагает загадочный образ и захватывающий сюжет. В таком сознании нет никакой реалистичной альтернативы системе, оно не способно к её полезной критике. Ощущение, но не понимание правящих тобой сил, превращается в инфантильном сознании в литературные сюжеты борющихся друг с другом мировых правительств, бессмертных королей и прочих левиафанов. Мифотворчество заменяет место социальной науки, до которой никому нет дела, времени, заказа и спонсорской поддержки. Конспирология – форма организации ложного сознания темных времен и зависимых обществ.

Конспирология как верное подозрение

Конспирологию запускает справедливое подозрение, что внутри формальных законов, за внешними системами скрыто нечто гораздо более могущественное, интересное и нам не подконтрольное. Для Маркса это были производственные отношения и капитал, для Фрейда – первичные влечения всего живого к воспроизводству и саморазрушению, а для Лумана – логика обмена информацией. Но для конспиролога это отнюдь не законы изменений и не диалектическая логика развития. Подозрение в конспирологии обретает свою литературную, фэнтезийную, привычную большинству с детства, форму. Виной тому неспособность к обобщению, вместо которого включается воображение и далее объяснение причин происходящего выстраивается по литературным правилам.

Есть «что-то ещё», что «всем этим» движет, но обыденное сознание, сколько не силится, не может ничего представить себе в этом тумане, кроме нескольких групп конкурирующих волшебников, злых и не очень.

Прогрессивная догадка: «у нашей истории есть смысл и мы можем сознательно участвовать в его развертывании» — сменяется в сознании конспирологов реакционным выводом: «этот смысл принадлежит тайным элитам, соперничающим между собой, и вы можете иметь к нему доступ, превратиться из объекта в субъект собственной истории, только если изучите язык посвященных, встанете над толпой слепцов и примкнете к одному из полюсов тайной элиты». Если убедить в этом всех и регулярно менять конспирологический сюжет, общество действительно навсегда останется манипулируемой толпой потребителей, нуждающихся не в опытно доказуемом знании, но в новых и новых поворотах конспирологического спектакля.

Конспирология как мечта об «эффективных» людях.

Кроме сказанного выше, конспирология это утопия, мечта о самой возможности заговора. Любой, кто хоть что-то однажды организовывал, знает, как сложно бывает, когда между собой договариваются больше трёх человек. Вовремя быть, слаженно действовать, не поссориться в первый же день, поделить полномочия и вознаграждение… Столкнувшись с кучей проблем на всех этих этапах, мы начинаем мечтать о том, что где-то есть другие люди, не такие, как мы, и они умеют секретно, эффективно и долговременно делать некие важнейшие дела, вовремя приходя на встречи и не пробалтываясь по пьянке. И вообразив, что такие люди где то есть, мы сразу же чувствуем, насколько они на нас не похожи и неизбежно начинаем их демонизировать. Идея заговора это утопия о том, что где-то есть коллективы, способные к гораздо более результативным действиям, чем те, которые мы привыкли наблюдать всю жизнь. Но веря в это, мы испытываем дискомфорт — не правдоподобно. Наш опыт не подтверждает такого предположения. Не видел никто столь эффективных, засекреченных и долговоременно организованных людей. Слишком много антропологического оптимизма. Почему они могут то, что нам никогда не удается? Ответ очевиден – они инопланетяне, тайные ящеры, мутировавшие люди Х, сионские мудрецы, продавшие душу дьяволу и хранящие тайны ушедших цивилизаций. Тогда всё объяснимо. Логического завершения такое объяснение достигает в «Матрице», где машины, искусственный интеллект, полностью нас контролируют и организуют вокруг нас то, что мы наивно считаем реальностью. Почему кто-то может то, чего мы с тобой никогда не видели? Потому что у него другая природа, не такая, как у нас.

Причина моего неверия в любые конспирологические схемы это не вычитанный из книг марксизм, хотя у меня вполне марксистская оптика и я отсылаю всех, кого не убедил, к «Немецкой идеологии». Там сказано главное о причинах любых наших, а не только конспирологических, иллюзий и даже названы пять главных шагов, благодаря которым эти иллюзии укореняются и господствуют в обществе.

Причина моего недоверия – результат многолетней деятельности и наблюдений над людьми, среди которых я встречал немало претендентов на роль организаторов заговора и ни одного по настоящему способного к роли реального исполнителя, тайного агента. Все известные мне попытки заговора разваливались на старте, не начавшись, и превращались во всюду обсуждаемый пару месяцев анекдот.

ПРИСВОЕНИЕ

У западных антиглобалистов теперь модно издавать альтернативные версии самых массовых газет (эта участь постигла “Ди Цайт» и «Нью Йорк Таймс»), полностью присвоив их дизайн, рубрикацию, шрифты. «Другие» Цайт и Таймс попадают к людям в почтовый ящик как бы из параллельной реальности, в которой сбылись антиглобалистские мечты. Нечто подобное делали мы (anarh.ru) десять лет назад. Раздавали на пивном рок-фестивале листовки с символикой устроителей и подрывным текстом: «Анархизм – это каникулы на всю жизнь!» (дело было летом), дальше шли цитаты из Маркузе, призывы к неповиновению, бойкоту армейского призыва, реклама не рыночных безвластных отношений и веселая критика семьи. Студенты делали из наших листовок шапочки, охрана быстро оттеснила нас подальше от ворот, а более бдительные наши товарищи даже критиковали нас за то, что мы делаем лишнюю рекламу фестивалю и его пивным королям. Не знаю, кто прав и был ли эффект у этой акции, но от неё осталось внутри ощущение, что присвоение «не нашего» пространства это то, с чего начинается революция, её репетиция в миниатюре. Присвоение это правильное самовоспитание Left Identity и расширение альтернативного пространства.

Первые и простейшие опыты присвоения, конечно, речевые или просто мыслительные. Приятель – компьютерщик, давно уехавший из страны, хвастается в письме, что участвовал в разработке игры, за основу которой взята «Божественная комедия» Данте. Как могут быть присвоены образы этой книги? Данте с жалостью и презрением описывает «ничтожных» т.е. молчаливое большинство ничем особенным не провинившихся людей. У ворот ада от знамени к знамени их гоняют тучи кровососущих насекомых. Их вина в том, что в земном бытии они ничего не выбрали и ничему долго не следовали, не употребили волю, данную им свыше. Т.е. поэт призывает к социальной ангажированности с прямо таки большевистской страстью. Или вот позитив. Чем принципиально отличается у Данте чистилище от ада? В аду правит частная конкуренция, каждый страдает сам, никому не сопереживает и нередко мучает другого грешника в надежде ослабить свою боль. В чистилище же правит моральная солидарность всех как залог спасения каждого. Каждый радуется успехам соседа на пути очищения его благородной адамической природы и потому в чистилище, в отличие от ада, есть развитие — попадание в мир божественного блаженства.

В конце 60-ых «уайзермены» и другие товарищи рыжей бестии Бернадит Дорн в США стали поднимать вверх на своих сходках, не два (как у хиппи), а три пальца, изображая вилы, а точнее, присвоив себе вилки, которые вонзали духовные чада Чарли Мэнсона в гламурные тела голливудских кинозвезд и их гостей. Эта трехпалая «вилка» напоминала всем модным, успешным, и особенно, спекулирующим на молодежном бунте, людям о возможном возмездии и о приходе этого самого бунта к ним домой. Не то, чтобы Дорн сотоварищи поклонялись Мэнсону, который вообще то был тем ещё шизоидом и расистом, но присвоение «вилки», как собственное приветствие и опознавательный жест, помогло левакам как отделить себя от хиппи, с их «викторией», так и противопоставить себя истеблишменту и буржуазной богеме. О «вилках», которые вонзали в звезд духовные дети Мэнсона, знали тогда в Америке все, кто читал газеты и эта подробность особенно пугала: ну, ладно бы убивали ножами, как обычные преступники… В вилках был намёк на классовый каннибализм и это ужасало обывателя, который и был главной мишенью новых левых. Гораздо позже возникло объяснение, что три поднятых вверх пальца это просто цифра «3», третий тип сознания по Маркузе (постиндустриальный и посткапиталистический) в отличие от второго, индустриально-буржуазного и первого, аграрно-авторитарного. Но это путанное заумное объяснение «вилок» — попытка реабилитировать леваков, задним числом записать их в пацифисты и, вообще, признание того, что чаемой революции так и не случилось.

Я был знаком с девушкой, которая упоённо делала свой перевод «Замка» Кафки, и потому ни правая ни левая политика её не интересовали. Как можно присвоить Кафку? «Замок» это роман о том, что буржуазия есть правящий класс, не желающий быть обнаруженным. И потому, чтобы стать анонимной, замаскироваться, классовая власть нуждается в мистической неразгадываемой тайне, средневековой бутафории. Я вообще не уверен, что возможен атеистический, без массовой мистики, капитализм. Никому нельзя попасть в Замок, из которого якобы поступают все первичные и непостижимые приказы и распоряжения, вполне вероятно, что и те, кто приходят с приказами и распоряжениями, не были в Замке, и нагло врут. Не менее вероятно, что и сам Замок не существует, он всего лишь – общая иллюзия, навязанное обманом соглашение в пользу правящих, и потому о Замке так немного известно. Но где тогда принимаются решения и кто источник власти? Иллюзорный Замок скрывает её источник, делает тайну власти не предназначенной для постижения, сверхчеловеческой. Реальная бюрократическая власть отождествляется Кафкой с античным роком и «равной богам судьбой». Конечно, он пытался изобразить креационистский космос с его принципиальной непознаваемостью безымянного бога и необходимостью послушания запретам, смысл которых нам не известен. Но почему писатель, а не читатель, решает, о чем книга? Не буду врать, что переводчица, общаясь со мной, стала левой активисткой, но пару раз я печатал нужные листовки на ксероксе в офисе её родителей и вообще она потеплела к «красным», даже нашла в дневниках Кафки, что политически он сочувствовал анархистам и Кропоткину. Сейчас она живет в Израиле, работает по специальности, голосует за «Аваду», переводит на русский Гидеона Леви и радуется тому, что анархисты создали в Интернете свою версию Википедии, полностью присвоив её внешний вид.

Субъективно навык присвоения делает людей более экспансивными. Учит включать в свою деятельность любые, самые неожиданные, элементы. Блокирует столь развитый у жертв комплекс постоянного сужения сознания и монотонного проговаривания своих и чужих несчастий. Лечит от перманентного напоминания себе и всем о том, как несправедлива судьба и власть к говорящему и ему подобным, тем, за кого он представительствует.

Объективно опыт присвоения расширяет нашу территорию, сферу обсуждаемого, запускает полезные медиа-вирусы в массовое и элитарное сознание. Марксист (или шире «левый») наконец-то становится в глазах общества человеком, которому есть дело до всего.

Издавна у левых принято разоблачать ложь и цинизм агентов системы, но разоблачения не всегда результативны. Ложь и цинизм давно не прячутся, но выставляются напоказ, они узаконены массовым сознанием, как перспективные стратегии успеха, и потому разоблачать их становится бессмысленно. Известного человека подчас уважают просто за то, что это он сумел использовать всех нас, а не мы его («Скачай в телефон этот рингтон, чтобы Павел Воля заработал миллион!»). Власть порой авторитетна просто потому, что ей, а не кому-то ещё, принадлежит печать с гербом, ядерная кнопка и телевизор, чтобы этот телевизор нам ни показывал. Разоблачения вызывают зависть у одних («ну почему не я, а кто-то, так ловко всё это сделал?») и бессильное равнодушие у других («да по-другому и не бывает, нельзя никому верить!»). Присвоение, а не разоблачение, может стать сегодня более творческой и результативной стратегией антикапиталистов.

В 20-ых годах «вульгарные марксисты» (как назвали их позже, после окончательной победы сталинской культурной политики) дерзко присвоили себе саму идею возникновения живописной перспективы у Леонардо и других мастеров ренессанса. Дело, оказывается, вовсе не в том, что вырос интерес к личному восприятию человеком пространства вместо средневекового требования изображать мир «символически» и с божественной точки зрения. Перспективу начали изображать потому, что в обществе гораздо большую роль стала играть буржуазия и её тип сознания. А для буржуазного сознания главное – приобретать, а не просто служить или устойчиво владеть одним и тем же. Чтобы всё время приобретать новое, нужно видеть и показывать другим, что далеко (затруднительно для немедленного приобретения), а что близко (может быть быстро приобретено), что какого размера и на каком именно расстоянии от потенциального приобретателя находится и т.п. Эта купеческая и потребительская оптика и реализовалась «новыми гениями» в пространственной перспективе на холсте. Да, схематично, и даже анекдотично. Проявление у художников перспективы означало много чего, кроме желания поднимающейся буржуазии обладать пространством и всеми вещами в нём. Но на тот момент (середина 20-ых годов, противостояние свойственной для НЭПа реабилитации всего «старинного» и «красивого») такое присвоение оказалось очень полезно для культурной революции, происходившей в СССР.

Знакомые панки, живущие небольшой коммуной в Подмосковье, собираются 7-ого ноября присвоить себе право устанавливать памятники на бульварах и площадях. Режут свои контр-памятники из паралона, потом красят их в любой, нравящийся цвет: «мрамор», «бронза», «базальт». Весело обсуждают, что будет, если в праздничный день на глазах фланеров и прессы в центре Москвы группа граждан самочинно откроет самодельный памятник Мао, Субкоманданте Маркосу, Егору Летову или Джо Страммеру из «Клэш». С паралоновым памятником в руках легче убегать от милиции, да и новый сделать в случае акта государственного вандализма – дело нескольких часов.

Несколько лет назад в Белоруссии сняли национальную средневековую сагу про княгиню Слуцкую, защитившую свою землю (да и всю Европу, чего уж скромничать) от наступавших татар. В минском контркультурном коллективе «Новинки» немедленно решили присвоить это уникальное в своем роде кино и переозвучили весь фильм очень забавными издевательскими репликами. Чтобы понять все тонкости этой актуальной переозвучки, нужно, конечно, быть весьма политизированным белорусом и это несколько ограничило аудиторию такой акции присвоения, но всё равно смотреть смешно, (не сравнишь с «гоблинским переводом»), и вызывает сильное желание так же обойтись с каким-нибудь отечественным лидером кассовых сборов.

Моя интеллигентная родственница, из верных слушательниц «Эха Москвы», после того, как рухнули её последние надежды на «поворот страны в нормальную сторону», перестала интересоваться, как Ходорковским, так и Явлинским. Теперь её интересует только высоко духовное искусство, особенно, авторское кино, высшим достижением которого она до сих пор считает (возраст есть возраст!) «шедевры» Андрея Тарковского. Её любимый фильм – «Ностальгия» и поэтому она так любит ездить в Италию. Как можно присвоить Тарковского? Первый раз слово «Ностальгия» в одноименном кино звучит в рассказе о служанке, которая подожгла особняк своих господ, потому что очень хотела вернуться домой («страдала ностальгией») и больше не могла служить своим прежним хозяевам. Наверное, она не была прикована к особняку цепями, но некие невидимые цепи (экономическая необходимость, семейные обязательства или инертное сознание) всё же не отпускали её и служанка рассудила радикально и наивно: не станет особняка, не понадобятся и слуги. Не думаю, что эту историю вставил в сценарий сам Тарковский, больше похоже на второго сценариста Тонино Гуэрру, итальянца левых взглядов. Но так или иначе, именно она позволяет нам понять «ностальгию» фильма, да и вообще любую мистическую тоску души по иному забытому миру понять как превращенную форму социального недовольства и не осознанную тягу к другим, не отчужденным, человеческим отношениям. Чтобы понять Платона с его «припоминанием истин», нужен Маркс с его «экспроприацией экспроприаторов». Чтобы излечить «ностальгию» внутри людей, нам понадобится раскрыть механику отчуждения в обществе и изобрести другие отношения, в которых люди не боялись бы смерти, потому что видели бы в своей жизни достаточно смысла.

От мыслей и слов присвоение должно перейти к действиям. В последние двадцать лет мы наблюдали, как противник переименовывает улицы и меняет имена площадей. Не настало ли время вернуть на место некоторые из них? Или дать городскому пространству совершенно новые имена, те, что нас больше устраивают? Неужели мы всерьез думаем, что такое может делать только власть, потому что её кто-то там уполномочил и она кого-то там представляет? Мы знаем, кого она представляет и кем уполномочена, и именно потому не будем спрашивать у неё разрешения. Вам не кажется, что в вашем городе не хватает проспекта Троцкого или станции метро им. Нестора Махно? Сколько времени, денег, краски, цветного скотча уйдет на изготовление уличного указателя, таблички, большого стикера? Будет ли подобное «присвоение названий» и реакция на него городских властей хорошим поводом для прессы поговорить об идеологическом смысле адресов и взять у «присвоителей» анонимные интервью?

Как известно, чтобы стать ближе к истине, нужно обобщать то, что видишь. А чтобы стать ближе к справедливости, нужно обобществлять то, что видишь. И если это пока затруднительно в области экономики, стоит потренироваться в других, не столь строго охраняемых, областях. Присвоение в пользу революции – один из первых шагов этого пути, такой опыт нельзя пропустить или оставить другим. С него, от мыслей и образов к словам, от слов ко все более конкретным действиям, начинается то присвоение мира и жизни, которое и зовется революцией – окончательным присвоением всех средств производства и способов связи, включая «вокзалы-мосты-телеграф-телефон». Каждая удачная акция присвоения это маленький опыт и залог того, что весь мир однажды будет присвоен человечеством.

«31»

Когда в английской кодировке я набираю 31, держа шифт, у меня получается #! – решетка и восклицание. Эдуард Лимонов возмущен, что этот символ пытаются оскорбить какой-то политической конкретикой. В свою очередь Алексеева, Немцов и Сатаров не зовут его обсуждать соблюдение Конституции на свой гражданский форум и проводят теперь митинги без него…

31 октября 2010 милиция впервые несла Лимонова не в омоновский автобус, а на санкционированный митинг, после которого “несогласным» дозволили даже прогуляться некоторое время в сторону Набережной и Белого дома. Лимонов, как мог, упирался, потому что во всей этой санкционированности не было теперь для него ровно никакого смысла. «Менты» несли его насильно в пространство «конкретных требований», но он хотел остаться в пространстве «просто революции». Психологически это понятно, ибо «просто революция» конечно «круче» любых конкретных требований, потому что это чистый стиль, вот жаль только нельзя с помощью чистого стиля, формы, жеста, управлять ничем, кроме эмоций, нельзя делить результат общего труда и контролировать рост и спад на разных этажах общества, а можно только мобилизовать впечатлительных молодых людей под «просто протест».

Извилистая линия партии

Насколько я помню, Лимонов и его нацболы пытались создать вокруг себя широкий альянс близких им сил как минимум трижды.

В середине 90-ых, как только была создана НБП и основана «Лимонка», туда устремилась начитанная и недовольная ельцинизмом молодежь из недавно и внезапно обедневшего советского ещё среднего класса. Больше она тогда вообще была нигде не нужна, ну разве что на чеченском фронте. Вождю нацболов стало ясно, что «партию», эту молодую и шумную толпу, следует сделать позвоночником более рыхлой коалиции крайне правых. Так было провозглашено Лимоновым объединение радикальных националистов в некий «Координационный совет», куда с удовольствием влилось множество микрогрупп экзотических ариософов, нордистов, мистических расистов и других специалистов по рунам и затонувшим континентам. Объединяла «национальная идея». Результатом этого альянса стало выдвижение кандидатом в президенты России неполитического тяжеловеса Юрия Власова и «Дни русской нации» у памятника Кириллу и Мефодию, на которых к радости собравшихся «нефоров» выступали Сергей Троицкий («Коррозия Металла») и Дмитрий Ревякин («Калинов мост»). Не всем в партии такая коалиция нравилась. Егор Летов, например, не поняв «альянса с нацистами», открыто высказался против и надолго прекратил контакты с Лимоновым. Питерское отделение на тот момент вообще почти полностью состояло из троцкистов и они недоумевали. Но остальные недовольные терпели, в конце концов, никто не заставлял их изучать руны и молиться Сварогу, это были всего лишь «временные союзники». Довольно быстро в них разочаровался и Лимонов, ибо ни массовости, ни авторитета, ни стиля они не давали, а только тянули, как могли, информационное одеяло на себя. Разочаровавшись окончательно, вождь НБП так прямо и написал в «Лимонке», что партия пройдет через пустыню российской политики в одиночестве.

Но одиночество хорошо для медитаций и написания книг, а отнюдь не для «завоевания улицы». Последовал новый альянс с крайними коммунистами – «Фронт трудового народа», куда помимо лимоновцев вошли анпиловцы («Трудовая Россия») и «Союз офицеров» Терехова. Во время массовых шествий «офицеры» представляли не сдавшуюся советскую армию, анпиловские пенсионеры воплощали бедствующий «советский народ», а лимоновцы — новое поколение антибуржуазной молодежи т.е. самую шумную и энергичную часть. Объединяла «социальная справедливость». На этот раз альянсом с «советскими» были не очень довольны те, кто ещё не забыл про «национальную идею» и рунологию и нацболы всё чаще спрашивали друг друга: «мы что боремся за брежневский режим?». Лимонов снова всех успокаивал в том смысле, что это всего лишь союзники и вообще обреченные динозавры, от временного альянса с которыми нацболы просто получат лишний политический вес. Впрочем, и этот «Фронт» вскоре самоупразднился. Лимонов обвинил своих коммунистических партнеров в предательстве общих интересов и с тех пор мало о них вспоминал.

Пока он сидел в тюрьме, партия начала под влиянием Гейдара Джемаля дрейфовать к радикальному исламу и несколько активистов даже приняли эту религию, но эта самодеятельность не продлилась долго.

В нулевых годах, когда Лимонова выпустили, нацболы пошли на удививший многих альянс с буржуазными демократами и профессиональными либералами. Это была последняя из трёх больших идеологий нового времени, с представителями которой лимоновцы ещё не объединялись. И на этот раз недовольство некоторых активистов стало настолько сильным, что они вышли из партии и даже пытались основать «НБП без Лимонова», из чего, само собой, ничего не вышло, потому что фигура Лимонова является стилеобразующей эмблемой всей субкультуры, а стиль — не просто дополнение, но замена идеологии, как и полагается по правилам политического постмодернизма. Ещё совсем недавно они кричали «Сталин! Берия! Гулаг!» на съездах демократов и охрана выволакивала их из зала, а теперь вот шагали на общих маршах со сторонниками свободного рынка и тотальной приватизации, аплодировали Касьянову, Немцову, Каспарову и с восторгом слушали как гневно клеймит со сцены лидер группы «Телевизор» Миша Борзыкин «неохристочекистов», которым ещё не так давно Лимонов предлагал услуги своей партии в качестве «проводника русских интересов» в Прибалтике и на Украине, о чем сам честно пишет в своих книгах.

Многие мои знакомые, сочувствовавшие лимоновцам, такой поворот восприняли как «политическое самоубийство». «Теперь Лимонов блокируется с теми, чья программа исчерпывается тремя фамилиями: вернуть Ходорковского из тюрьмы, а Березовского с Гусинским из эмиграции» — роптали удивленные. Ответный лимоновский аргумент был обычный: это всего лишь союзники и вообще сейчас самое важное – демократию вернуть. Как в середине 90ых самым важным была «национальная идея», а через пару лет самым важным стала «социальная справедливость». Однако я находил в этом некую логику, по-своему безупречную, и вовсе не потому, что Мао блокировался с Гоминданем, а Ленин призывал к союзу «хоть с чертом, хоть с дьяволом». Если мы возьмём слова «национальная», «коммунистическая», «демократическая», то увидим, что это прилагательные и они для Лимонова не очень важны. Гораздо важнее для него существительное, которое встает после этих определений, Событие, которому он старается хранить верность. Это слово «революция». И верность этому Событию делает его одним из самых интересных людей в современной России, за которым никогда не наскучивает следить.

Ему было легко объединяться с национал-радикалами, потому что они видели себя революционными штурмовиками накануне мюнхенского путча. Легко объединяться с советскими коммунистами, потому что они изображали, как умели, большевиков в Смольном. Он не задумываясь объединился с либералами, как только некоторые из них, выпав из какого-никакого истеблишмента, попытались принять позу «демократических революционеров» на манер оранжевого майдана или свергателей Милошевича. Расчет «восставших» либералов понятен. Их вывела на улицы надежда на то, что истеблишмент, из которого их достаточно бестактно вытолкали, испугается их «непримиримой» позы, потеснится и впустит их назад, чтобы всё у них стало примерно как при Ельцине. Но это наивный расчет, конъюнктура изменилась – капитализм эпохи великого дележа 90-ых и капитализм эпохи усиленной охраны поделенного это две большие разницы и требуют они разного типа элит с разной риторикой и разным выражением лиц. Лимонову же до этих неоправданных надежд оттесненной части либералов вряд ли вообще было какое-то дело. Он опознал их, как «своих», «близких», как только первого из них потащили под руки, как только первый ткнулся в милицейский щит своим флагом и повеяло революционным ароматом: пот+адреналин+дым фаеров+слезоточивый газ.

Революция вообще

Но что такое «революция» в чистом виде, без прилагательных, если она не заявляется как радикальный способ принципиально изменить экономическую модель дележа собственности и политическую систему принятия решений? Что исповедует «революционер», который сегодня говорит о необходимости национальной диктатуры и введения института шерифов с неограниченными полномочиями, завтра призывает копировать Мао и Пол Пота, послезавтра заявляет о важнейшей необходимости отстаивания демократических прав всех граждан на свободу собраний. Бросается то к панк-феминизму: грядет восстание диких девочек! То к анархистскому номадизму: города нужно бросить и жить, двигаясь по земле небольшими вооруженными отрядами. И никогда публично не отказывается ни от одной из этих идей, как от ошибочной?

Ответ довольно очевиден. Тот, кто исповедует «революцию» как чистый стиль и использует в любой ситуации ту лексику, которая представляется ему здесь и сейчас наиболее антисистемной и радикальной. Именно поэтому, чем больше читаешь заводных статей и книг Лимонова, тем меньше понимаешь, чего он хочет в политическом смысле? Набор его претензий к системе скорее морально-эстетический: кругом неприятные грузные чиновники и они бесконечно воруют и врут, поэтому их нужно вышвырнуть и заменить молодыми, стройными и честными людьми. У чиновников старомодный вкус и нехватка воображения, а нужно, чтобы вкус был современный, провокационный, и воображение чтоб рулило всей движухой. Это и будет новая справедливость. За этим и нужна революция с любым прилагательным. Этот культ «революции вообще» не является уже, кстати, эксклюзивной особенностью Лимонова, он лёг в основу нацболовского проекта как такового и дал достойных продолжателей, что видно по книгам второго и тоже очень талантливого нацболовского писателя Прилепина. Из его романа «Санькя» совершенно не получается уяснить, за что же эти бескомпромиссные ребята борются и гибнут, за какую-то бесконечно абстрактную и не поддающуюся оскорбительной конкретизации «справедливость» и «Родину». Возможно, в романе просто нельзя было высказать прямо всю программу революционных преобразований, но та же проблема всплыла и на знаменитой встрече Путина с Прилепиным. Когда прозвучал вопрос о конкретных целях и требованиях «вашего движения», Захар вдруг замялся и ответил в том смысле, что так вот сразу в двух словах и не растолкуешь, а дальше начал про Чечню и Абхазию. Любой человек с системой политических взглядов, будь он националист, коммунист или либерал на месте Прилепина не задумываясь озвучил бы пять наиважнейших первоочередных требований, а потом ещё пять и ещё, и так загибал бы пальцы, пока его не остановят, но только не тот, кто за «революцию вообще», его подобные вопросы ставят в тупик и даже, наверное, оскорбляют своей приземленностью.

Перманентная «революция вообще» есть заостренная до максимума претензия богемы к чиновничеству. Людям, которые хотят быть «как Курт Кобейн», «как Егор Летов» или хотя бы «как Шнур из Ленинграда» всегда будут чужды те, кто хотят быть «как президент Буш» или «такими, как Путин». Это обычная разница стилей жизни и если мы абсолютизируем эту разницу, то и получим «чистую революционность» лимоновского типа. Интересно только, что это отношение удалось положить в основу целой субкультуры нацболов, большинство из которых к богеме по роду занятий всё же не относятся. «Нацболы» как довольно массовое и довольно давнее явление, рекрутируюся отнюдь не столько из нонпрофитных художников и музыкантов, сколько из тех, кто мечтает быть на них похожими и сильно утрируя, имитирует богемную оптику, выдавая её за политическую позицию.

Смысл «революции вообще» приоткрывается в одной из последних «философских» книг Лимонова, где он, трактуя Библию, предлагает человечеству задачу – найти своих создателей (инопланетян) и уничтожить этих космических хозяев. Этот гностический бунт против создателя и мечта о наказании демиургов напоминает пафос ранней сайентологии ещё живого Рона Хаббарда и вообще извечную претензию богемного героя к своей судьбе.

Гормон и класс

В чём причина такого поведения? Есть два ответа. Первый — гормональный. В любом обществе среди молодых людей до 30 лет найдется изрядное число пассионариев, всегда готовых вступить в тот или иной «бойцовский клуб». Привлекательность конкретного «клуба» оценивается обычно чисто эстетически. В большинстве обществ эти люди равномерно распределяются по многочисленным партизанским субкультурам и непримиримым сектам. Но в России Лимонов, оправдывая имидж «вечного подростка», оказался их идеальным лидером. Намекая на эту несложную теорию, обычно почему-то имеют в виду, что до 30, когда будоражащих гормонов вырабатывается больше, оптика искажается и человек менее адекватен в оценке окружающих, более возбудим лозунгами и громкой музыкой. Тогда как можно ведь повернуть и наоборот, предположив: пока гормональный фон высок, человеку есть до всего дело и он не равнодушен, а дальше, ближе к сорока, он замыкается, разочаровывается, примиряется и начинает экономить свою энергию в личных целях.

Второй ответ – классовый. Грубый, периферийный, клановый и азиатский наш капитализм вызывает деградацию целых слоёв общества. Если первое поколение нацболов – дети ещё советского, резко обедневшего, среднего класса, то дальше туда мог попасть любой, кого предлагаемое системой «место» оскорбляет, а допуска к «лифту» он не видит, ведь клановые связи и прибыльная собственность остаются определяющими ресурсами карьеры в России. Усредненный портрет потенциального нацбола – мечтательный студент не престижного вуза без особых перспектив. Ему остается только имитировать богемную претензию к «системе» и исповедовать «революцию вообще», меняющую цвет по ситуации. Нацболы это движение молодых, бедных и амбициозных людей, которым «крутизна борьбы» заменяет как отсутствие творческого и достойно оплаченного труда, так и отсутствие участия в прибылях, которое могло бы их примирить с системой.

Победа давно одержана?

Если считать целью создание молодежной субкультуры, которая использует любую лексику и образы, чтобы постоянно воспроизводить свою «вообще радикальность», то тогда Лимонов сотоварищи добился тут всех возможных результатов и на несколько кругов обошел тех, кто стремился к тому же. Но к политике, как способу влиять на систему обязательных для всех решений такая субкультура имеет весьма далекое отношение. Талантливо и регулярно рассказывая всему миру в стихах и прозе о своей жизни, Лимонов лучше других справляется с публичной ролью Гая Фокса из фильма братьев Вачовски – сверхчеловека, демонстративно готовящего «вообще освобождение» всему остальному обществу. Но стоит помнить, что это всего лишь кино, построенное на старинном литературном мифе романтиков о гении, меняющем историю. «Партия», действующая по законам спектакля при знающих эти законы лидерах может добиться очень многого, но все эти достижения так же будут лежать в пространстве спектакля и ничего не изменят в политэкономии нашей реальной жизни.

31 – 1

Но вернемся к «31». Лимонов публично поражается человеческой, как бы это сказать мягче… «ненадежности». Напоминает всем, что это он придумал «стратегию», о чем, кстати, легко догадаться, потому что сама идея «собираться за право собираться» без выдвижения иных требований т.е. с принципиальным пропуском объяснения, ради чего, собственно, мы собираемся, это снова «чистая революционность». Очередные партнеры по альянсу подставили Лимонова и разочаровали, договорились с властью, провели санкционированный митинг и озвучили в микрофон свои, совершенно Лимонову не интересные, требования, опошлив тем самым его «чистую» стратегию. Творческий человек заявляет свои претензии на правообладание созданной им интеллектуальной собственностью и это вполне обычная ситуация. Не обычно в ней только возмущенное недоумение Эдуарда Вениаминовича, как могли с ним так поступить? Ведь так неплохо всё раньше получалось, когда был несанкционированный «просто протест», и Дмитрий Быков уже об этом стихи написал и Катя Гордон с Нойзом МС свои клипы про «31» сняли. Если бы, например, на Триумфальной площади прозвучало хоть одно требование, это бы сразу разделило людей по классовому признаку, потому что, вот ведь незадача, у людей, относящихся к разным классам и даже к разным группам внутри классов, разные интересы и политические цели, и любая «объединяющая» их идея это всего лишь временный компромисс на условиях победившего класса и доминирующей группы внутри него. Вот если бы «Левый фронт», который всегда тоже в «31» участвовал, стал бы вдруг требовать на Триумфальной национализаций и власти рабочих советов (за что он вообще-то и выступает), Катя Гордон, пожалуй, не стала бы тогда про «31» снимать клип, а Быков тоже вряд ли бы написал свои остроумные стихи. Или наоборот, если бы Немцов с Каспаровым сказали вслух, что они думают про «честную приватизацию», то, наверное, «Левый Фронт» в полном составе вынужден был бы обидеться и уйти. А так получилось идеально – просто протест – собираемся за право собираться! В какой-то момент, возможно, Лимонову показалось, что он заразил своей «революцией вообще» всех своих партнеров по «31». Но это была иллюзия. Они всегда отлично сознавали свой интерес – пододвинуться назад, к кассе и трону, туда, откуда их отодвинули конкуренты. В «бунтари» они попали временно и вопреки всякой очевидности, они совсем не такие, как Эдуард Вениаминович и нацболы нужны были им только за неимением хоть какой-то другой уличной пехоты, только за тем, чтобы власть их заметила и села с ними поговорить, а там глядишь, слово за слово…

В этом тайна их «предательства», о котором Лимонов пишет с таким обиженным гневом: я придумал, дрался, а они у меня украли. Но дело в том, что у них, либеральных партнеров, совсем не богемное мышление и им совершенно не нужна «революция вообще» и «просто протест». Думаю, что любая революция это самый страшный сон, который только может присниться правозащитникам Людмилы Алексеевой и другим профессиональным слушателям «Эхо Москвы», а «протест» нужен им только как форма шантажа власти в их очень узких групповых интересах. Они всегда прекрасно знали, за что борются, представляя «ущемленные» права одной группы буржуазии и пытаясь эти права предъявить, шантажируя другую группу, которой повезло оказаться к власти ближе. Это были всего лишь их внутриклассовые трения и не более и теперь, когда власть сказала им: ну что у вас там? Давайте поговорим, никто вас не запрещает, с чего вы взяли? Всё санкционируем, вот только без этого, как его… Лимонова. Он-то вам зачем? Он разве с вами? – они сразу поняли, что ни зачем и не с ними, что они и без Лимонова замечены, о них вспомнили, важная промежуточная цель достигнута. Всё это время за спиной Лимонова они кривились, вспоминая то его «нацизм», то его «коммунизм», то его «порнографизм» и вообще неприличность и несерьезность, и сетовали друг другу на то, с кем приходится иметь дело и какое наступило вокруг них безрыбье, потому что редкий человек в наше трезвое время выйдет на площадь бескорыстно поддержать одну (тем более, проигравшую) группу буржуазии против другой. В Петербурге, где нельзя было прямо воспользоваться известностью Лимонова, они давно уже разделили «марши» по разным адресам: один для «респектабельных» и параллельный «для буйных».

Теперь они поставили Лимонова перед выбором: или он меняется и идёт с ними и тогда у него есть шанс и дальше организовывать молодежную массовку в их “борьбе» или вновь остается в прежнем одиночестве со своей «вообще революцией», понятной только нацболам, и продолжает культивировать прежний образ жизни. Я думаю, он не изменится и останется главным по «революции вообще». И потому, наверное, ему вряд ли помогут прописные азы классовой теории: роль людей в создании и распределении прибыли определяет их социальные возможности и политические цели. Эти возможности реализуются, а цели достигаются, внутри системы, которая опирается на консенсус, временно достигаемый после победы одного класса над остальными. Внутри каждого класса в свою очередь выделяются группы, конкурирующие за близость к «лифту», соединяющему их с более высоким классовым этажом. В каждый момент времени один класс становится сильнее, а другой слабее. В тот же момент времени одна внутриклассовая группа становится ближе к «лифту», а другая дальше. Эта меж- и внутри классовая борьба маскируется мифологическим языком «общих интересов», тогда как интересы разных классов противоположны, а интересы групп внутри них совпадают лишь отчасти. Политическая деятельность имеет шансы на решающий успех только в случае, если вы уполномочены представлять интересы одной из групп, становящейся сильнее в данный момент. Выражение интересов слабеющих групп тоже возможно, но успех тут может быть лишь локальным. Действия отдельных личностей от имени не заданных в классовой системе групп не рационально и неизбежно будет использовано в своих целях представителями других, объективно заданных, групп. Художественная деятельность является подчиненным компенсаторным механизмом, реализующим в сознании отдельных людей то, что им не позволено прямо реализовать в системе классовых отношений. Именно поэтому политика, организованная по правилам художественной деятельности, невозможна, даже если этого вдруг захотят самые талантливые люди.

«ВОЙНА» — ПОЛИТИКА ДРУГИМИ СРЕДСТВАМИ

«Мы не присоединяемся к актуальным левым только по причине отсутствия таковых в жизни российского общества»

Петр Верзилов, активист группы «Война»

Участники «Войны»

Способны ли вы выбрать на полках супермаркета что-нибудь поувесистее, а потом на кассе метнуть это в охранника и убежать, не расплатившись? Скорее всего, нет. Тогда читайте дальше. Вам наверняка интересно будет узнать о тех, кто на это вполне способен и более того, называет это современным искусством. Или нет, вы вполне способны? Тогда тем более читайте, дальше будет про таких же, как вы. Именно так должна была выглядеть не состоявшаяся акция группы «Война», которую они сочли недостаточно радикальной и зрелищной и вместо которой появился прославивший их на весь мир фаллос на питерском мосту напротив офиса главной спецслужбы и «дворцовые перевороты», окончательно превратившие их в городских партизан и практикующих диалектиков.

«Война» предъявляла обществу через медиа свои главные амплуа:

Идеолог (или Бог?) Войны – Плуцер. Судя по тому, как он в своём блоге описывал их акции, Плуцер прежде всего рассчитывал на интерес сорокалетних интеллигентов позднесоветского происхождения, читавших составленный им уникальный словарь русского мата, иначе к чему весь этот «шаманизм», «древние языческие тотемные ритуалы» и прочая «энергетика»?

Двигатель Войны – Вор. Принципиально важный псевдоним. Последовательный антикапиталист не просто никогда не говорит правды властям, медиа и представителям капитала. Последовательный антикапиталист «берёт чужое», считая это единственно правильной амортизацией издержек классового антагонизма и микрорепетицией революции как таковой. Антикапиталист своим поведением отрицает систему, связавшую всех нас между собой как обособленных продавцов и покупателей. «Война» гордилась и подчеркивала, что всё оборудование для «благотворительного укрепления дверей» известного ресторана было самовольно позаимствовано с московских строек.

Президент Войны – Лёня Ёбнутый. Ёбнутый воплотил миф о «восставшем менеджере». Сколько снято фильмов и клипов на эту тему, начиная с «Бойцовского клуба», но мало кто видел «восставшего менеджера» своими глазами. Стиль офисных мечтателей, недовольных местной азиатчиной, это всего лишь «синие ведёрки». Лёня придал этому паролю незапланированный радикализм, не просто выступив с ведёрком против дорожных привилегий, но буквально станцевав джигу на железной крыше едущей в свой Кремль власти и ловко избежав контакта с охраной. За что, собственно, и выдвинут «Войной» кандидатом в президенты на ближайших выборах, что ещё раз остроумно пародирует офисные надежды на «правильного президента» взамен «неправильного». У Лёни и «первая леди» есть, она известна по акции с выносом из магазина курицы во влагалище («военный» псевдоним — Семиаршинная пизда).

Секс-символ Войны для гетеросексуалов – Надя Толокно, а Лаврентий – секс-символ для всех остальных.

«Война» набирала обороты как открытая группа, «арт-банда» с не фиксированным членством, стремящаяся стать широким артистическим и антисистемным движением, радикально-демократическим цирком, цель которого — включить в свои акции максимум людей и стереть границу между условной «сценой» и условной «аудиторией», потребляющей сообщение, сделать такое неповиновение массовым и модным. Подобный цирк может оказаться полигоном будущих форм социального самовыражения. Должны же когда-то окончательно исчезнуть столь авторитарные формы, как митинг и пикет?

«Война» не уставала пародировать реальную политику. Чего стоят одни их «шизорасколы», когда одни активисты группы рассылали прессе сообщения о том, что другие активисты исключены, примазались и давно не имеют к подлинной «Войне» отношения, хотя и те и другие продолжали действовать вместе.

Арест как тест

Вопрос, заданный «Войной» обществу серьезен и прост: есть ли у нас с вами такие цели, ради которых стоит переворачивать машины со спящими внутри милиционерами?

Свой вариант группа дала: да, есть, например, закатившийся под машину мячик Каспера – ребёнка Войны и символа будущей свободной России.

Сразу после ареста Ёбнутого и Вора из близких к «Войне» кругов распространилось предложение ко всем сочувствующим повторять «перевороты» на местах в знак солидарности с арестованными, но все сочувствующие смотрели друг на друга и быстро выяснилось, что те, кто были готовы к таким действиям, уже состоят в «Войне» и более озабочены теперь организацией конкретной помощи своим узникам.

Остальное общество дало три ответа:

  1. Судить на общих основаниях. Художники не есть «особенные» — ответ имеющих долю и место в системе, или надеющихся, что у них появится такое место и доля т.е. находящихся в идеологическом плену у правящего класса.
  2. «Дать им 15 суток, которые они давно отсидели т.е. выпустить немедленно, они же художники-акционисты, мы же себя к Европе относим т.е. должны знать, что это такое, отличный повод для власти проявить просвещенную мягкость» — ответ тех, кому есть, что терять, но к системе при этом они относятся критически и имеют альтернативную модель её будущего.
  3. Они полностью правы, ни в чем не виноваты, войдут в историю, как декабристы, и такого «искусства» должно быть больше – в группу считающих так попадают как те, кому терять нечего т.к. они не имеют общего бизнеса с системой и не разделяют нужных ей иллюзий, так и те, кто надеется, что беспорядок позволит им в разы увеличить своё влияние и состояние.

Вариант ответа и есть ваша классовая позиция, идентичность с той или иной группой внутри общества, с тем или иным проектом будущего.

Но «Война» это не просто отношение к «ментам» или «легитимности власти». Это отношение ко всей тоталитарной системе рынка в целом.

Либеральный анархизм или «безблядная жизнь»?

Являясь по взглядам вульгарным марксистом, а по вкусам – устаревшим ретро-панком, с момента явления «Войны» миру в залах тимирязевского музея, я был в некритичном восторге от всего, что они делают, и с радостью впоследствии познакомился с некоторыми активистами группы. Заваривание дверей в пафосных кабаках с фашистским имиджем… Панк-концерты и тараканьи бега в залах суда… Как можно быть против этого, если ты, конечно, сам не владелец кабака, не судья, не сидишь с ними за одним столом и не планируешь себе такой судьбы?

Меня не смутило даже первичное недоверие многих «левых» к их действиям. Когда игнорировать «Войну» стало невозможно, недоверие это было оформлено в статье Осмоловского, а так же в журнале «Скепсис» (текст Сергея Соловьева от имени всей редакции). Поначалу известные мне левые интеллектуалы презрительно говорили что-то про «спектакль», «селф-промоушн» и образно посылали «Войну» на Селигер. Интересно, что почти все они поддержали группу после ареста т.е. «Война» устраивает их как репрессируемое меньшинство, но не устраивала как успешный радикальный проект.

Кроме элементарной человеческой ревности: некая «молодая шпана» покушается на давно нами насиженное место нигилистов, отрицателей и радикалов, более глубокой претензией «левых» к группе было подозрение в «либеральном анархизме».

Что такое «либеральный анархизм»? Яснее всего эта идеология изложена в статьях Андрея Лошака, последней книге Василия Голованова и практически любом интервью Артемия Троицкого. Либеральный анархист, рассчитывая на внегосударственную солидарность людей, игнорирует главный отталкиватель людей друг от друга – классовое неравенство, порождаемое самими требованиями рыночного обмена, иррациональное деление того, что нужно всем, на «своё»/ «чужое», понятое как «доступное»/«запрещенное».

Критикуя государство, Андрей Лошак отмечает, что во время пожаров и других общих бедствий люди проявляют ту горизонтальную солидарность, о которой писал Кропоткин. Но есть более важный вопрос: почему люди не проявляют этой солидарности в обычных, не столь экстремальных, условиях? Иначе говоря, почему мы до сих пор нуждаемся в государстве как представительной и репрессивной структуре? Ответ тут неприятный и даже грубый: потому что существует частная собственность, и она разделяет нас, отталкивает людей друг от друга и противопоставляет их друг другу, сводя нашу солидарность к минимуму и делая её неустойчивой. Человек в классовом обществе не может быть по-настоящему солидарен с другими людьми, ибо он справедливо опасается, что у него в итоге не останется ничего (времени, сил, денег, вещей) и он не сможет конкурировать дальше в общей погоне за прибылью. Если добавить этот момент к логике Лошака, то тогда его анархизм станет из либерального антикапиталистическим (как и было у Кропоткина) и «проживем без государства» будет тогда звучать как «обобществление собственности есть совпадение общих и частных интересов т.е. главное условие отмены государства». Собственно, леволиберальный дискурс к тому сейчас и сводится: критикуйте государство сколько угодно, но не трогайте экономических основ капитализма. Это начинает напоминать американских «либертарианцев», которые выступают за полностью свободный рынок т.е. за утопическую абсолютизацию товарного фетишизма как системы, задающей все остальные отношения в обществе.

Но даже если «Война» и придерживалась когда-то подобных либеральных иллюзий, то совершила быстрый переход к искусству гражданского неповиновения рынку или к «безблядной жизни», как они сами это называют т.е. к жизни с радикальным уменьшением власти денег.

Сначала их «ментопоп» вынес через кассу гипермаркета столько продуктов, сколько захотел. В либеральной оптике этот жест критикует церковь и полицию как институты, не соблюдающие священных законов свободного рынка. С точки зрения антикапиталистической этот жест сообщает каждому, что он может быть и «ментом» и «попом» когда ему вздумается т.е. без чьих-либо разрешений нарушать рыночные правила торгового строя. Вскоре торговый центр, «храм потреблятства», стал любимым местом «военных» действий. Там был «повешен» гастарбайтер, оттуда умыкали курицу, а иногда там просто устраивался «Войной» не оплаченный пир на весь мир. Кстати, о курице — временно сделать её частью своего тела, вступить с «освобождаемым» товаром в интимный контакт – вполне марксистский жест в духе «Немецкой идеологии».

Осквернители потребительского храма и посягатели на священную корову — «чужую собственность» — гордились своими ежедневными достижениями в шоплифтинге и объясняли всем желающим, как незаметно отклеить звенящий сенсор от товара. Потеряв свой сенсор, вещь остается продуктом, но перестает быть товаром и становится невидимой для тоталитарной власти рынка. По большому счёту, весь идеологический проект левых – «мир не товар!» — умещается в этом локальном действии отделения сенсора. «Война» быстро практически выяснила, что если вы выносите из торгового зала «освобожденных продуктов» меньше чем на две тысячи рублей, вас вообще не имеют права за это судить. В чем «парадоксальное» послание такого поведения? В том, что демократическая «власть большинства» сегодня начинается там, откуда изгнаны капиталистические отношения, там, где регламентированное отчуждение уступает произвольному присвоению.

Удается ли вам верить, что один гражданин в тысячу раз богаче другого, потому что он в тысячу раз полезнее для общества? Не удается? Но тогда, если деньгами не измеряется общественная польза людей, вам придется признать что капитал это никем не контролируемый антидемократический способ осуществления власти, стремящейся к абсолюту, превращающей в оскорбительный спектакль всю формальную «демократию» с её издевательской «легитимностью». Наглядно демонстрировать это позволено только «акционисту», как «не серьезной» фигуре, выключенной из политики, да и то до поры до времени, пока он рисует не слишком большие символы на мостах. Только клоуну разрешено быть настолько серьезным, чтобы изобразить экономические отношения между людьми, как отношения экзистенциальные. И это лишний раз напомнит нам, что такая «клоунская» постановка вопроса невозможна в реальной политике.

Если для кого-то слово «капитализм» представляется слишком модным и вульгарным, стоит тоже самое сказать иначе – шоплифтинг «Войны» и их практика «безблядной жизни» есть обнаружение средствами акционизма фиктивности политической демократии без демократии экономической т.е. без участия всех в использовании всего, созданного всеми. Такую фиктивность обнаруживают и демонстрируют группы прямого действия разной степени радикальности со времен ситуационистов. Актуальность и остроту такое действие потеряет только после преодоления рыночных отношений.

Они часто и с гордостью говорят о себе: «Война» хуже цыган!». Почему «хуже»? В отличие от мифических «цыган», они даже не делают вида, что «нормально социализированы».

Смысл скандальности вообще или обнажение как политический приём

Окончательно группу заставил определиться с кандидатурой президента именно «Хуй Войны», поднявшийся на 65 метров на разводном мосту. Именно Лёня принял тогда основной «ментовской натиск» за этот «этюд на пленэре», но отделался штрафом и парой воспитательных ударов. Когда «Хуй» встал во весь свой титанический рост перед «Большим домом» и вознесся непокорною главою выше александрийского столпа, даже редактор «Афиши» в передовице написал, что ничего круче давно не видел. Почему такой «Хуй» реально понравился всем, от троцкистов до националистов, как получилось, что именно он вдруг объединил россиян?

В чем вообще смысл скандала? В прямом или символическом эксгибиционизме, демонстративном обнажении, в предъявлении скрываемого, отмененного, побежденного, официально делегированного, в публичной демонстрации запрещенных зон. А в чем смысл самой этой демонстрации зон? В том, чтобы сказать власти: мы не кастрированы. Вам не удалось лишить нас витальной силы. Вы думали, у нас давно нет «Хуя»? У нас есть «Хуй», он опасно и непредсказуемо стоит и издали виден. «Мы можем!», как выражаются избиратели Барака Обамы. Символическая кастрация масс, необходимая для осуществления классовой власти, передачи полномочий, передела собственности, всегда и вполне обратима, а не фатальна. Из этого радикально-демократического: «мы не кастрируемые» отнюдь не обязательно следует большевистское продолжение: «мы – кастрирующие», но власть на всякий случай поняла этот вызов именно так.

В чем настоящая «неприличность» их акции в зоологическом музее, стоившая главным участникам учёбы на философском факультете? Никто не должен поддерживать власть (т.е. «ебаться за Медвежонка») по собственной инициативе и без санкции, все должны пройти символическую кастрацию, спрятать потенцию и делегировать её тем, кто принимает решения.

Advertisements

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s